состоянии и под кайфом. Сделка есть сделка.
Я начинаю смеяться, сначала тихо, а потом все громче, осознавая всю нелепость своей жизни. Я закрываю лицо ладонью и смеюсь до тех пор, пока Киллиан не обнимает меня и не прижимает к своей груди.
Он наклоняется к моему уху и шепчет: — С тобой все в порядке? Это все, что я хотел узнать. И лучше бы тебе сказать мне правду.
Я прижимаюсь щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце.
— Или что, накажешь меня?
Он издает недовольный звук.
— Ты сказала, что простила мне то, что я сделал на «Серебряной Тени».
— Простила, но это не значит, что я не могу подъебывать тебя за это.
Киллиан вздыхает.
— Фу, ну и словечки. Наз плохо на тебя повлиял.
Я замираю, а затем закрываю глаза от вспышки боли.
Наз.
О боже, как же больно.
— Эй, — мягко произносит Киллиан.
Я смотрю на него. Его образ слегка расплывается, потому что мои глаза наполняются слезами.
— Все будет хорошо. Обещаю.
Я шмыгаю носом, качая головой.
— Не будет. Разве ты не знаешь, что произошло? В него… в Наза выстрелили, и он…
Я не могу продолжать. Я опускаю голову и снова закрываю глаза, изо всех сил стараясь не расплакаться.
Снова перейдя на ирландский акцент, Киллиан сухо произносит: — Ох, bhrèagha. Для такой свирепой малышки ты ужасно плаксива.
Я вырываюсь из его объятий и бью кулаком его в грудь.
— Прекрати! — кричу я. — Выбери один акцент и придерживайся его! Ты сводишь меня с ума этим дерьмом!
Он заливается смехом, хватаясь за живот и полностью отдаваясь веселью.
— Что смешного?
Киллиан снова отбрасывает ирландскую маску, возвращаясь к английскому без единого намека на акцент.
— Вы с ним как две капли воды, вот и все. Ваш ребенок будет маленьким диким викингом, будет носиться по дому, выкрикивать ругательства и ломать всю мебель.
Когда я смотрю на него, прижимая руку к животу, он перестает смеяться.
— Да, я слышал, что ты беременна. И я искренне за тебя рад. — Его взгляд становится настороженным, а улыбка превращается в ухмылку. — Но то, что у тебя в духовке печется булочка, не значит, что ты можешь увильнуть от поцелуя, который мне должна.
— Я не могу поцеловать тебя прямо сейчас. Я решаю, стоит ли мне поднять нож и проделать в тебе пару лишних дырок.
Он пинает стилет своим здоровенным ботинком. Тот скользит по грубому деревянному полу и исчезает под скамьей, далеко вне пределов досягаемости. Затем он тянет: — Я только что решил за тебя. А теперь давай мой поцелуй.
Разозлившись, я топаю ногой и начинаю кричать: — Киллиан! Объясни мне, какого черта происходит! Расскажи, почему ты не отвечал на звонки Стефана, как Пахан узнал о ядерной боеголовке, где ты был и чем занимался с тех пор, как я видела тебя в последний раз, и откуда, черт возьми, ты знаешь, что я беременна! И – самое главное – скажи мне, кто ты, блядь, такой!
Когда он просто стоит и смотрит на меня, закусив губы так, словно пытается сдержать смех, я рычу: — Что?
— Ты в буквальном смысле топнула ногой.
— И что?
— Я никогда в реальной жизни не видел, чтобы кто-то так делал. Это довольно мило.
— О боже, — громко говорю я, сверля его взглядом. — Наз был прав. Ты действительно самый раздражающий мужчина на земле.
Он отмахивается.
— Не глупи. Я потрясающий. — Затем он делает шаг, оказываясь почти вплотную ко мне. — А теперь. Мой поцелуй.
Когда я не двигаюсь с места, он хлопает себя по небритой щеке.
— Да ладно. Всего один короткий поцелуй сюда, и я расскажу тебе, кто я.
Я приподнимаю брови.
— Расскажешь?
Он кивает, наклоняясь ближе.
— Да. Клянусь. — Он поворачивает голову, ожидая, пока я поцелую его в щеку.
Я тяжело вздыхаю. Это кажется небольшой платой за информацию, поэтому я решаюсь.
Но, конечно, поскольку это Киллиан, все идет не по плану.
Как только я поднимаюсь на цыпочки и мои губы оказываются в нескольких сантиметрах от его кожи, он берет мое лицо в свои большие грубые руки и прижимается к моим губам. Он целует меня мягко, почти нежно, бережно держа мое лицо в ладонях. Но он не пытается проникнуть языком, и быстро отстраняется. Затем с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, пока я качаю головой и вздыхаю.
— Ты соврал.
— Я шпион. Это огромная часть моих должностных инструкций.
— Так значит, ты не собираешься говорить мне, кто ты?
Какое-то мгновение Киллиан смотрит на меня, нежно поглаживая большими пальцами по моим щекам. Очень тихо он произносит: — Друг, Эвелина. Я твой друг.
Он опускает руки и отворачивается.
— Эй! — кричу я ему вслед, когда он неспешно идет по центральному проходу церкви. — И куда это ты собрался? У меня есть вопросы! Нам нужно поговорить!
— Не волнуйся, мы еще как-нибудь увидимся. — Он толкает одну из главных входных дверей, а затем останавливается, прижав ладонь к дереву. Солнечный свет создает ореол вокруг его головы. Он оглядывается на меня через плечо и улыбается. — И я буду приглядывать за тобой, так что тебе лучше не ввязываться в неприятности.
Дверь захлопывается, но не проходит и секунды, как она снова открывается. Киллиан просовывает голову обратно.
— Ах да, когда увидишь его, не говори, что я нашел тебя первым. Это реально сведет его с ума.
Он выдерживает секундную паузу, а затем расплывается в ухмылке.
— Хотя знаешь, обязательно скажи ему.
— Кому? — спрашиваю я в замешательстве, но Киллиан лишь подмигивает мне.
Дверь захлопывается, и он исчезает.
ДВАДЦАТЬ
ЭВА
Когда я выбегаю на улицу, Киллиана уже и след простыл. Этот сукин сын провернул со мной фокус в духе Гудини, испарившись в облаке дыма прежде, чем я успела заставить его признаться, кого он имел в виду под этим «его».
Пока я иду оставшуюся часть пути до дома, до меня доходит: Коннор.
— Ну конечно, — бормочу я себе под нос, погруженная в свои мысли. — Табби может найти кого угодно и где угодно. Каким-то образом она раскопала мое вымышленное имя. Но как это вообще возможно? Его знают только Стефан и парень, который делал мне
