паспорт, и ни один из них не стал бы болтать. Может, она увидела мое лицо на камере наблюдения в аэропорту? Или Киллиан сам все узнал?
Что бы там ни произошло, Табби и Коннору небезопасно со мной общаться. Даже по телефону, каким бы коротким ни был разговор. Мне не положено иметь никаких контактов с кем-либо из моей прошлой жизни, и если Пахан как-то узнает, что я это сделала…
Фраза «головы полетят» перестанет быть просто фигурой речи.
Я все еще погружена в свои размышления, когда возвращаюсь домой. Рассеянно открыв дверь, я вхожу в квартиру и распахиваю окна, чтобы впустить свежий воздух. День чудесный, теплый и солнечный, небо ярко-лазурного цвета, так что я решаю пойти поплавать в океане, чтобы проветрить голову и подумать.
Я отворачиваюсь от окна и вижу, что посреди моей гостиной сидит щенок таксы.
Он коричневый, как грецкий орех, с висячими ушами, веселыми черными глазками, очаровательно короткими лапками и маленьким розовым язычком, который свешивается набок из его улыбающейся пасти. На его ошейнике висит серебряная бирка с именем в форме сердца.
Он тявкает, виляя хвостом, а затем начинает извиваться и часто дышать, призывая к игре.
— Ты что, зашел следом за мной, малыш? — Я подхожу к нему, и мое сердце тает. Я всегда была неравнодушна к «сосисочным» собакам, и этот сладкий кроха не стал исключением.
Когда я беру его на руки, он снова лает, вырываясь, и начинает с энтузиазмом вылизывать мое лицо.
— Ладно, ладно, — говорю я, смеясь и почесывая ему пузико. — Я тебя тоже люблю, но давай посмотрим, чей ты, чтобы мы могли вернуть тебя маме и папе.
Он так сильно вертится, что мне трудно ухватиться за его маленькую бирку, но после нескольких попыток у меня получается.
— Сеньор Сосиска Второй, — произношу я вслух, улыбаясь. — О, как это мило!
Моя улыбка застывает, когда я осознаю: я уже встречала таксу с таким именем.
Это было в Косумеле, когда мы с Назом гуляли по улице после кино. В ту самую ночь, когда я впервые рассказала ему о Димитрии, а он пообещал оберегать меня. Мы увидели собаку, которую хозяйка вела на поводке, и остановились поболтать. Когда мы спросили, как зовут пса, она ответила: «Сеньор Сосиска».
А потом она сказала Назу, что ему стоит завести собаку для своей жены.
Сердце начинает бешено колотиться. Руки дрожат. По телу пробегает дрожь, сначала едва заметная, но быстро перерастающая в неконтролируемую.
«Не говори ему, что я нашел тебя первым», — сказал Киллиан, а затем исчез, подмигнув, когда я спросила, кого он имеет в виду.
Мое звериное чутье теперь вопит во все горло, что он говорил вовсе не о Конноре.
Прижимая к груди извивающегося Сеньора Сосиску Второго, я заставляю свои ноги оторваться от пола и медленно, очень медленно иду в спальню, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Там пусто.
В ванной тоже.
Нигде нет ни единого признака того, что в моей квартире кто-то был, но я не верю в совпадения.
Во что я верю всеми осколками своего разбитого сердца, так это в чудеса.
И когда я выглядываю в окно над кухонной раковиной и вижу красивого темноволосого мужчину, который стоит на песке за моим крошечным огороженным двориком, засунув руки глубоко в карманы нелепых бежевых шорт-карго, и с тоской смотрит на меня, меня накрывает мощная волна эмоций, сродни эйфории от обретения новой веры.
ДВАДЦАТЬ ОДИН
НАЗ
С побелевшим лицом и диким взглядом Эва смотрит на меня через окно. Она так крепко прижимает собаку к груди, что, кажется, вот-вот сломает ей позвоночник.
Когда щенок тявкает, она вздрагивает от испуга, но не разрывает зрительного контакта. Я тоже не могу отвести от нее глаз. Наши взгляды прикованы друг к другу, в них столько эмоций, что кажется, будто я стою обнаженная, без кожи, с оголенными нервами.
Затем ее лицо искажается, и Эва начинает рыдать. Ее тело содрогается, она задыхается, и я бегу к ней.
Когда я распахиваю дверь в ее квартиру и наши глаза снова встречаются, она уже не может стоять. Она оседает на колени прямо на кухонном полу.
Я перебегаю через гостиную, пригибаюсь и обнимаю ее, прижимаюсь лицом к ее волосам, а щенок извивается между нами, облизывает нас обоих и радостно лает.
Эва поднимает голову и смотрит на меня. Ее лицо раскраснелось, оно мокрое, и это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел.
— Зверь, — произносит она сдавленным шепотом, ее голос дрожит от эмоций, а глаза сияют от любви и неверия. Потом она снова начинает рыдать, уткнувшись лицом мне в грудь.
— Я здесь, милая, — шепчу я, поглаживая ее по спине и стараясь не делать резких движений, потому что у нее зашита щека и на руке гипс – чертов гипс, – но мне хочется прижать ее к себе изо всех сил.
Пес выбирается из нашей «ловушки» и начинает прыгать вокруг нас, царапая лапами ноги и лая.
А затем наши рты находят друг друга. Наши губы сливаются, словно по велению судьбы, так идеально, словно так и должно было быть. Эва целует меня со страстью и отчаянием, не уступающими моим, прижимается ко мне, вцепившись в мою футболку, стонет и выгибается.
Когда поцелуй заканчивается, мы оба тяжело дышим и плачем. Потрясенные до самой глубины души.
— Ты жив, — шепчет она, дотрагиваясь до моего мокрого лица. — Как ты выжил?
Я отвечаю со всей неистовостью, на которую способен: — Потому что я никогда не позволю ничему встать между нами, родная. Даже смерти.
Это вызывает у нее новую волну слез.
— Г-газета. Твой некролог…
— Фальшивка. Это сделали для Димитрия, чтобы он не думал, что я иду по следу. Я не знал, что ты его увидишь. Мне так жаль, что ты это увидела, что ты подумала…
— Он мертв!
— Я знаю…
— И Киллиан…
— Это он мне помог…
— Боеголовка…
— Мы найдем ее…
— Пахан уже нашел!
Мы замолкаем, переводя дыхание после сбивчивых признаний, и смотрим друг на друга, едва не касаясь носами.
Мое сердце так бешено бьется, что мне кажется, будто оно вот-вот не выдержит и разорвется, превратившись в кровавое месиво внутри грудной клетки. Страх, тоска и яростная, обжигающая нежность терзают меня изнутри. Ярость
