из-за ее ран не дает мне покоя. А под всем этим – горький привкус отвращения к самому себе и стыда за то, что я не смог сделать то, что обещал ей снова и снова: защитить ее.
Швы на ее лице и гипс на руке – яркое напоминание о том, какой дорогой ценой мне обошлась моя ошибка. Одному Богу известно, какие еще ужасы Эве пришлось пережить, какие кошмары оставили на ней шрамы. Самые страшные шрамы – те, что никогда не заживают и остаются невидимыми.
Дрожащими руками я прижимаю ее к себе.
— Мне столько всего нужно тебе сказать. — Я вдыхаю, чтобы успокоиться. — За столько всего извиниться. Столько объяснить…
Ее пальцы прижимаются к моим губам, заставляя замолчать. Она шмыгает носом и смахивает слезы с глаз.
— Нет. Никаких извинений. Никаких сожалений. Мы оба живы, и это бесценный дар. Я отказываюсь разбазаривать его. Я не позволю ему пропасть зря. Я не хочу тратить ни секунды на то, чтобы оглядываться на прошлое, когда впереди нас ждет так много всего.
Эва смотрит на меня с ожиданием, в ее глазах пылает любовь. На мгновение меня переполняют такие сильные чувства, что я теряю дар речи.
Затем она берет мою руку и прижимает ее к своему животу. И на этот раз глубокие, сотрясающие все тело рыдания исходят не от нее.
Они исходят от меня.
ДВАДЦАТЬ ДВА
ЭВА
Месяц спустя
— Перестань меня щекотать.
— Я тебя не щекочу.
— Серьезно, Наз, ты же знаешь, как я ненавижу, когда меня щекочут.
Он невинно хлопает глазами, сдерживая улыбку.
— Знаю, поэтому и не делаю этого!
Я пытаюсь испепелить его взглядом, но это невозможно. Я слишком счастлива для этого. Его красивое лицо в нескольких сантиметрах от моего, голова Наза лежит на подушке, а глаза полны любви. Мы в постели солнечным утром буднего дня, наши руки и ноги переплетены, тела еще не проснулись.
Ну, мое тело не просыпалось до тех пор, пока эти коварные пальцы не впились мне в ребра.
Когда Наз делает это снова, я дергаюсь и взвизгиваю, из-за чего Сеньор Сосиска Второй в своей лежанке в ногах кровати начинает тревожно лаять.
— Я не шучу! Тебе будет больно, мистер! Я тебя уделаю!
Наз не дает мне увернуться, крепко обхватив меня руками. Усмехаясь, он наваливается на меня всем своим теплым, восхитительным, мужским весом.
Но я притворяюсь злой, поэтому не могу показать ему, насколько мне это нравится.
— Уф. Сначала щекотка, а теперь удушение. Слезь с меня, обезьяна. Мне нечем дышать.
— О, тебе не нравится, когда я сверху?
Я сохраняю абсолютно невозмутимое лицо, отвечая ему, потому что моя недавняя попытка испепелить его взглядом с треском провалилась.
— Фу. Это ужасно. Я бы предпочла заниматься сейчас чем угодно другим. Стиркой. Мытьем посуды. Удалением подозрительной родинки.
Он целует меня в кончик носа и сияет, глядя на меня сверху вниз.
— Посмотри на себя, врешь и не краснеешь. Ты такая милая, когда пытаешься врать, ты знаешь об этом?
Я прищуриваюсь, потому что чувствую, как одна из его рук медленно скользит по моей талии. Этот засранец попытается меня пощекотать.
Но у меня есть свои способы отвлечь его от щекотки и всего остального. Я обнимаю его за шею, прижимаюсь грудью к его обнаженной груди и страстно целую.
Он весь обмякает, как всегда, когда мы встречаемся губами. Все его мускулистое тело расслабляется, его кожа согревает мою. Из его груди вырывается тихий звук – вздох удовольствия и возбуждения, глубокой, животной потребности.
— Это нечестно, Тельма, — говорит Наз хриплым голосом, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на меня горящим взглядом из-под полуприкрытых век.
Моя улыбка становится приторно-сладкой.
— Прошу прощения, Дадли, но, насколько я помню, именно ты говорил мне, что в любви и на войне все средства хороши.
— Это нелепое клише, — следует его быстрый, притворно-оскорбленный ответ, — и Супермен никогда бы не произнес подобной чуши.
Я трусь пальцами ног о его ступни, вытягиваю ноги и наслаждаюсь ощущением его тела, так плотно прижатого к моему. Его большого, крепкого, мужественного тела.
— Эй, — шепчу я.
Назир прижимается носом к чувствительному месту чуть ниже моей мочки уха и вдыхает мой запах.
— Мм?
— Мне кажется, между нами что-то встало.
Его смех – это нечто среднее между фырканьем и хихиканьем.
— Думаешь?
— Да. — Он осыпает мою шею невесомыми поцелуями. — Нам, наверное, стоит обсудить, как мы будем решать эту проблему.
Наз поднимает голову и смотрит на меня, изогнув обе темные брови.
— Проблему?
Наслаждаясь ощущением его эрекции, упирающейся мне в живот, я стараюсь выглядеть очень серьезной и обеспокоенной, и трусь бедрами о его бедра.
— Да, Дадли. Это большая проблема, просто огромная, и, если можно так выразиться, она кажется весьма… неотложной. Нам следует обсудить пути ее решения.
Его ленивая, сексуальная улыбка вызывает у меня дрожь восторга.
— Ты права. Мы должны обсудить решение нашей… проблемы. Как взрослые.
Он переносит вес так, чтобы его твердость скользнула между моими бедрами, затем наклоняет голову и берет один из моих сосков в рот. Наз посасывает его, пока не слышит легкий стон удовольствия, которого так ждал. Затем он переключается на другой сосок и уделяет ему не меньше внимания.
Мой голос звучит с придыханием.
— Да. Кхм. Я думаю… ох. — Я замолкаю на мгновение, чтобы насладиться ощущением того, как его зубы слегка покусывают чувствительный бугорок. — Как я уже говорила, я думаю, что, раз уж ты такой тяжелый, мне стоит сесть сверху и скакать на этой проблеме до победного конца.
— Понимаю. Очень логичное решение. Хм. Дай-ка подумать.
Его язык ласкает мой затвердевший сосок. Его рука скользит вниз, между моими ногами, и начинает – очень нежно, ладонью – поглаживать.
Когда я издаю приглушенный стон удовольствия и шире раздвигаю ноги, Назир просовывает большой палец между моих складочек и начинает медленно поглаживать клитор. Я издаю низкий стон, и он снова усмехается.
— У меня есть другое решение нашей проблемы, Тельма, — горячо шепчет он мне на ухо. — Хочешь послушать?
Его большой палец скользит все быстрее и быстрее. Я начинаю задыхаться. Он не ждет ответа. Вместо этого он решает мне показать.
Быстро скользнув вниз по моему телу, он опускается на колени между моих бедер, закидывает мои ноги себе
