есть взаимопонимание. Все просто и по существу – как я и люблю. Я верю в него. Он верит в меня.
Мы с этой вселенской энергией отлично ладим. И вот в такие моменты, когда я смотрю на Эву через окно ее танцевальной студии, где она учит маленьких детей балету, я чувствую, как эта энергия обжигает меня до такой степени, что я становлюсь подобен Моисееву неопалимому кусту.
Эва оглядывается и замечает, что я за ней наблюдаю. Как и всегда, когда она меня видит, ее лицо озаряется улыбкой. Эта улыбка прекрасна. Учитывая все, через что нам пришлось пройти, чтобы оказаться здесь сегодня, эта улыбка – не что иное, как чудо.
Я поднимаю руку и улыбаюсь ей в ответ, затем киваю головой, давая понять, что зайду со служебного входа. Она посылает мне воздушный поцелуй и снова переключает внимание на детей. Слева от нее, у зеркальной стены, стоит двойная серая коляска с парой дремлющих младенцев, завернутых в желтые одеяльца.
Эва сказала, что желтый – гендерно-нейтральный цвет. Она не хотела покупать вещи «наполовину розовые, наполовину голубые»; еще она сказала, что глупо одевать детей в соответствии с устаревшими представлениями о мужественности и женственности. Из этого я вынес следующее: если мой сын когда-нибудь решит, что хочет носить платья, а дочь выберет армейские ботинки и костюмы в тонкую полоску, мы просто скажем: «Конечно», даже глазом не моргнув.
Разве не в этом весь смысл любви? В том, что она безусловна? По крайней мере, для нас это так. Потому что мы оба слишком хорошо знаем: как только вы начинаете ставить любви условия, речь идет уже не о любви. У настоящей любви нет никаких «подводных камней».
Сгорая от нетерпения обнять Эву, я иду вдоль кирпичного здания в короткий переулок, ведущий к задней двери. В Лос-Кабос теплое солнечное утро, влажнее обычного, над головой безупречно синее, без единого облачка небо. Но как только я сворачиваю на парковку сзади, то замираю как вкопанный. А затем начинаю смеяться.
— Ну надо же, кто это у нас тут? Назойливый шпион.
Киллиан стоит, прислонившись к стене рядом с задней дверью танцевальной студии, закинув одну ногу в ботинке на стену, скрестив татуированные руки на груди, запрокинув голову и закрыв глаза. Он улыбается.
— Потрясающий шпион, — поправляет он меня с сильным ирландским акцентом. Он поворачивает голову и смотрит на меня. — Сколько раз мне нужно повторить тебе это, приятель?
Я усмехаюсь и подхожу к нему. Он отталкивается от стены, выпрямляется, улыбаясь мне в ответ, и мы обмениваемся рукопожатием. Это настоящая битва на выживание. Я уверен, что мой мизинец сломан, и уверен, что его тоже, но мы продолжаем ухмыляться друг другу как идиоты, и ни один из нас не желает отпускать руку первым.
— Наверное, столько же раз, сколько я просил тебя завязывать с фальшивыми акцентами, — говорю я. — Разве мы не переросли это на данном этапе наших отношений?
— Привычка, — отвечает Киллиан, хрустнув моими костяшками пальцев.
В ответ я сжимаю его руку еще сильнее и с удовлетворением замечаю, как у него дергается левое веко.
— Спасибо, что присмотрел за ними, пока меня не было.
Отбросив акцент, он спрашивает: — Обращайся в любое время. Как все прошло?
Я начинаю терять чувствительность в руке, но скорее дам себя подстрелить, чем разожму пальцы первым.
— Похитители оказались дилетантами. Мы нашли девочку всего за несколько дней. Это было несложно.
В глазах Киллиана вспыхивает подозрительный огонек.
— Ну еще бы. «Метрикс» лучше всех находит людей.
Я перестаю трясти его руку, но не отпускаю ее и впиваюсь в него взглядом.
— Если ты пытаешься намекнуть, что имеешь хоть какое-то отношение к тому, что мы нашли ту девчонку, я, вероятно, ударю тебя в горло.
Он запрокидывает голову и хохочет. Затем наконец отпускает мою руку и дружески толкает меня в плечо.
— Ох уж этот темперамент! Я и забыл, как мне нравится выслушивать твои угрозы. — Киллиан драматично вздыхает, словно его чувства задеты. — И это при том, что я всегда добровольно вызываюсь охранять твою семью, когда тебе приходится уезжать из страны по работе.
Разминая пальцы, я ворчу: — Я сказал «вероятно». И мы оба прекрасно знаем, почему ты вызываешься, придурок, так что не строй из себя святого.
Он пожимает плечами.
— Если бы ты действительно из-за этого переживал, ты бы не продолжал меня просить.
У него не хватает совести даже изобразить стыд от того, что я знаю: он до сих пор сохнет по моей женщине. Но он прав – я не переживаю. Эва относится к нему как к старшему брату, и при всей его эгоистичности и беспринципности я знаю, что он никогда не перейдет черту. Этот засранец на самом деле джентльмен. Я не признал бы этого даже под пытками, но я доверяю ему. Несмотря на то, что этого человека не существует в полном смысле этого слова.
По словам Табби, он не оставил после себя никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни подтвержденного имени или даты рождения. Его нет даже в базах ЦРУ или Агентства национальной безопасности, из-за чего Табби решила, что он, возможно, стер данные о себе «изнутри». Единственное конкретное, за что она смогла зацепиться – татуировки на его руках.
Она выяснила, что такие же татуировки есть у двенадцати влиятельных людей, занимающих лидирующие позиции на международной арене: от представителей организованных преступных синдикатов до политиков и бизнесменов. Между этими людьми нет ничего общего, кроме отметин на костяшках пальцев, но все они могущественны, влиятельны и, по словам Табби, «морально неоднозначны».
Она сказала, что все они – плохие парни, которые совершают хорошие поступки. Или это были хорошие парни, которые совершают плохие поступки? В любом случае, судя по всему, Киллиан – часть неназванной подпольной сети, задача которой – контролировать по-настоящему плохих парней, совершающих по-настоящему ужасные вещи. Иными словами, он – антигерой. Термин слишком крутой на мой вкус, особенно учитывая, что этот мерзавец выглядит как идеальная фантазия любой школьницы о «плохом парне». Тьфу.
Заметив выражение моего лица, Киллиан снова смеется.
— Боже, ну и рожа у тебя. Если бы взгляды могли убивать…
— Ты бы уже тысячу раз сдох, — бросаю я без злобы. — Ты зайдешь поздороваться или как?
Он щурится на солнце.
— Не. Передавай Эве привет.
— Она разозлится.
— Переживет.
— Как хочешь.
