ее юбка взметается вокруг ног. Она бросается ко мне с сияющими глазами, со смехом и падает в мои распростертые объятия.
— Ты вернулся раньше!
Крепко обнимая ее, я прижимаюсь лицом к ее шее и вдыхаю запах ее кожи. Запах дома. Мой голос звучит хрипло, с легкой дрожью.
— Я приехал прямо из аэропорта.
Она смеется низким гортанным смехом. Затем целует меня в висок и шепчет на ухо: — Соскучился по мне, да?
Я немного отстраняюсь и улыбаюсь, глядя в ее прекрасное лицо.
— Тельма, ты же знаешь, что я тебя терпеть не могу, так что давай не будем увлекаться, ладно? Я пришел сюда, потому что… — Я пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение. — Я решил, что мне нужно попробовать себя в балете.
— О? — Эва вскидывает брови, ее глаза искрятся смехом. — В твоем-то преклонном возрасте, Дадли? Не тяжеловато ли будет для суставов?
Я запечатлеваю на ее губах крепкий поцелуй и мрачно бормочу: — Я тебе покажу «тяжеловато», женщина.
Она запрокидывает голову и хохочет.
— Уж мне ли не знать.
Пианистка, пожилая женщина с нарколепсией, которая часто внезапно засыпает посреди урока, откашливается. Мы с Эвой оборачиваемся и видим, что она смотрит на нас поверх очков, поджав губы.
Она привыкла к нашим публичным проявлениям нежности, но это не значит, что она их одобряет.
— Все в порядке, Эва. Я доведу урок до конца.
Инес, та самая подруга из автошколы, подходит к нам с улыбкой. Она миниатюрная брюнетка с милым лицом и таким же характером.
— Ты уверена? — спрашивает Эва.
— Да. — Инес заговорщицки подмигивает мне и понижает голос, косясь на пианино. — Идите домой, пока у сеньоры Гарсии не случился удар. — Она поворачивается к классу и начинает раздавать указания на испанском, жестом прося сеньору Гарсию возобновить музыку.
Я не жду, пока кто-то передумает. Хватаю коляску, беру Эву за руку и уношу оттуда ноги, отчаянно желая поскорее забрать свою женщину домой и снять с нее это полупрозрачное платье.
Когда мы приходим, Синьор Сосиска Второй нежится на своем любимом коврике у окна в гостиной. Услышав, что открылась входная дверь, он переворачивается на спину, потягивается, сонно гавкает и виляет хвостом в знак приветствия, затем зевает и закрывает глаза.
— Папа дома! — зовет его Эва. — Иди поздоровайся!
В ответ он снова зевает.
— В этом животном есть что-то от ленивца. — Я закрываю дверь ногой, удерживая по ребенку в каждой руке. Эва идет впереди с коляской и огромной сумкой для подгузников, перекинутой через плечо. По количеству вещей, которые она таскает с собой, ее можно сравнить с шерпом.
— Ты голоден? — кричит она через плечо, бросая сумки на длинную деревянную скамью в прихожей. — Я могу что-нибудь приготовить.
Пока она складывает коляску, я подхожу сзади и целую ее в макушку.
— Да, папочка голоден, — рычу я ей в волосы. — И черт возьми, речь не о еде.
Она оборачивается со смехом, собираясь меня отчитать.
— Следи за языком, дорогой.
— Двойняшки пока все равно не понимают, что я говорю. — Я сияю, глядя на сверток на сгибе моей правой руки. К счастью для нее, у Софии мамин ротик «бантиком», широко посаженные глаза и такая же нежная кожа. — Правда же, радость моя?
Когда малышка начинает гулить, размахивая крошечными кулачками, я поворачиваюсь к свертку на левой руке.
— А ты, Нико? Ты понимаешь папины грязные словечки?
Он крепко спит, так что единственным ответом служит струйка слюны, стекающая по его подбородку.
С притворным отчаянием Эва говорит: — До сих пор не верю, что позволила тебе назвать нашего ребенка в честь рок-звезды. С которой я даже не знакома!
— Прошу прощения, но эта рок-звезда – мой лучший друг. И ты знаешь, что мы работаем над организацией его визита, так что прекращай ворчать.
— Ну, только не приходи ко мне с жалобами, когда у твоего сына начнется переходный возраст и он соберет вокруг себя толпу фанаток.
Это наша излюбленная тема; мы оба притворяемся, что это больной вопрос, но на самом деле нам нравится это обсуждать. Вот такие мы странные.
— То, что его назвали в честь знаменитого музыканта, еще не значит, что он им станет. И если ты вдруг забыла, наш договор был таким: ты выбираешь одно имя, а я – другое.
— Да, и я назвала Софию в честь своей матери. Это семейное имя. Ты тоже мог выбрать семейное имя!
— Ты права, — невозмутимо парируя я. — Мне стоило назвать ребенка в честь моего отца. — Я делаю драматическую паузу. — Зухайр.
Мы оба смотрим на малыша. Эва неуверенно произносит: — Ну… может, он бы к нему привык? Со временем?
— Ты хоть представляешь, сколько времени нужно, чтобы привыкнуть к такому имени?
— Лет сто, наверное.
— Вот именно. А Нико подходит с самого начала. Обсуждение окончено. А теперь давай уложим детей спать, женщина. — Я понижаю голос. — Потому что мамочке и папочке тоже нужно прилечь.
— Прилечь? — невинно переспрашивает Эва, забирая у меня Софию и прижимая ее к груди. Я иду за ней, любуясь тем, как она покачивает бедрами, направляясь по коридору в детскую.
Когда наша семья увеличилась, мы переехали в бунгало неподалеку от старой квартиры. У меня такое чувство, что к этому же времени в следующем году мы снова будем переезжать. Если все пойдет по-моему, мы будем расширяться до тех пор, пока нам не понадобится дом размером с отель.
Эва продолжает тем же легким, невинным тоном: — Знаешь, я так хорошо выспалась прошлой ночью. Совсем не чувствую усталости. Вообще-то я планировала заняться садом сегодня днем. Может, еще разберусь с какими-нибудь документами.
Дерзкая девчонка. Я тянусь и щипаю ее за задницу. Она вскрикивает, смеясь.
— Ладно, босс. Пожалуй, короткий сон не помешает. Она бросает на меня кокетливый взгляд, заходя в комнату.
Я не могу сдержать смех, потому что мы оба знаем: «короткий» означает «ровно столько, сколько проспят малыши», а это могут быть часы. Родительство ничуть не умерило нашу страсть друг к другу. Мы просто стали профи в том, как выжать максимум из тех крох личного времени, что нам перепадают.
Мы быстро справляемся со сменой подгузников и укладываем
