— Я на секунду замолкаю. — И… спасибо.
Когда он бросает на меня косой взгляд, кривя губы в ироничной усмешке, я говорю серьезно: — Я серьезно. Спасибо, Киллиан. Ты хороший друг.
Он склоняет голову и изучает мое лицо, задумчиво сдвинув брови.
— Друг, — повторяет он, будто это слово ему незнакомо.
Я закатываю глаза.
— Ой, да ради всего святого, брат. Можно быть крутым супершпионом и при этом иметь друга.
Его брови взлетают вверх.
— Ты считаешь меня крутым супершпионом? И назвал меня «другом» и «братом» в пределах двух предложений? Ты что, собираешься признаться мне в любви? Потому что ты очень милый, но я не по этой части…
— Еще раз назовешь меня «милым», и я снесу тебе башку.
Киллиан улыбается. В его улыбке сквозит удовлетворение.
— Так-то лучше. С угрозами мне привычнее.
— Тебе придется привыкнуть и к наличию друга, парень, потому что он у тебя есть, нравится тебе это или нет.
Его улыбка гаснет. Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, пока он не произносит: — Хм.
Он выглядит потрясенным. Хорошо.
— Да. Смирись с этим. И знай, что эта штука работает в обе стороны. Если я тебе понадоблюсь, звони, я приеду. Понял?
Если бы я не знал его так хорошо, то подумал бы, что у него заслезились глаза. Но потом Киллиан поворачивает голову, щурится от солнца и снова становится прежним надоедливым собой.
— Мне не нужна ничья помощь, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой.
Усмехнувшись, я отвечаю: — Ладно. Хорошо поговорили. Скоро увидимся. — Я хлопаю его по плечу на прощание и отворачиваюсь.
Я уже открываю дверь в балетную студию, когда слышу его голос: — Это были немцы.
Я оборачиваюсь и внимательно смотрю на него.
— Немцы? О чем ты?
Он засовывает большие пальцы в шлевки на джинсах и кивает.
— О том, как Димитрий нашел Эву.
Моя кровь стынет в жилах. «Метрикс» до сих пор проводит операции с немцами. Когда Коннору нужны ресурсы в Европе, он звонит Гюнтеру и компании. Я медленно закрываю дверь и смотрю на него.
— Но… они же союзники. Коннор работал с ними годами. Они не самые сообразительные, но прошли проверку.
Киллиан качает головой.
— Я говорил тебе давным-давно, Назир: никогда не знаешь, на чьей стороне люди на самом деле. Гюнтер и его компания нанимаются к тому, кто больше заплатит. У них нет родины, нет этики, нет верности ничему, кроме звонкой монеты. Мне потребовалось время, потому что они чертовски осторожны, но у меня есть железные доказательства.
Я вспоминаю того чопорного немца, который в ту ночь, когда Димитрий забрал Эву из квартиры в Вене, заявил, что они остановились поесть из-за его приступа гипогликемии. Вспоминаю его слова о том, что у Гюнтера есть связи в высших кругах, и то, каким спокойным и уверенным был сам Гюнтер, когда выходил навстречу полиции… Они вели двойную игру. Играли на всех фронтах.
— Вот же… ублюдки.
Киллиан морщится.
— Да, вероятно, и это тоже. Я собирался разобраться с ними сам, но подумал, что ты захочешь оказать им эту честь лично.
При мысли о том, к чему привело их предательство, моя кровь закипает. Я сжимаю кулаки.
— Ты чертовски прав. Присылай мне все доказательства, какие у тебя есть. И как можно скорее.
— Сделаю. А теперь прошу меня извинить, мне пора возвращаться к спасению мира. Передавай bhrèagha мои наилучшие пожелания.
— Кстати об этом, засранец: я проверил это слово. Я знаю, что оно означает «красавица».
Киллиан бросает на меня равнодушный взгляд, на который я отвечаю самодовольной улыбкой, на мгновение забыв о своей злости на немцев.
— Это на шотландском гэльском, а не на ирландском. Тебе стоит получше изучать ласковые прозвища на иностранных языках.
Теперь он выглядит озадаченным.
— Серьезно?
— Я бы не стал врать тому, кто сам мастер по этой части.
Помолчав и глядя на меня, он кисло спрашивает: — И как долго ты ждал, чтобы бросить мне это в лицо?
Моя самодовольная улыбка превращается в ухмылку. Мне так редко удается утереть ему нос, что я собираюсь насладиться каждой секундой.
— Не переживай, брат. Я никому не скажу, что ты не идеален.
Киллиан качает головой и вздыхает: — И это ты меня называешь надоедливым.
Затем он разворачивается и уходит, дерзко отсалютовав мне через плечо. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за углом здания, словно растворившись в воздухе.
Все еще ухмыляясь, я захожу в студию. Из глубины коридора доносятся звуки фортепиано, и я перехожу на бег. Меня не было всего несколько дней, но даже одна ночь вдали от семьи заставляет меня нервничать. Да кого я обманываю? Даже час разлуки отзывается щемящей болью в груди.
Когда я слышу голос Эвы, мое сердце начинает колотиться быстрее.
— …и плие. Разверни стопу, Бланка. Júntalos. Sí, bien6. Согнули, теперь выпрямили… ponte derecha7. Отлично!
Ее испанский становится лучше с каждым днем. Она ведет занятия трижды в неделю на смеси английского и испанского с помощью подруги, с которой познакомилась в автошколе, куда записалась перед рождением двойняшек. Ученицы – в основном девочки от четырех до восьми лет – обожают ее, и она платит им тем же. Она любит детей. На самом деле, она уже заявила, что хочет еще, и прямо сейчас, хотя малышам всего несколько месяцев. Так что, разумеется, я делаю все возможное, чтобы это произошло. И я крайне предан этой задаче, если можно так выразиться.
Я на мгновение замираю в коридоре, выходящем в большую залитую солнцем студию, просто чтобы получить удовольствие, любуясь своей женщиной. Она стоит спиной ко мне лицом к ученицам; все ее внимание сосредоточено на маленьких девочках в розовых и белых легинсах, выстроившихся у станка. Босая, в белом шифоновом платье, которое развевается вокруг ее стройных ног при каждом движении, с выгоревшими на солнце волосами, рассыпавшимися по плечам, она выглядит как ангел. Эва и есть ангел. Мой ангел. Неистовая и нежная, сильная и храбрая – прекрасная душа с таким добрым сердцем, на котором даже сам дьявол не смог оставить и следа. И не сказать, чтобы он не пытался.
— ¡Hola, Señor Naz!8
Одна из малышек замечает меня и начинает махать рукой. Тут же подключаются остальные. Десяток девочек начинают прыгать и махать руками, хором выкрикивая приветствия. Эва резко оборачивается,
