бы не пошла со мной потом.
— Нет, я не хочу с тобой разводиться. Я не хочу эту бумагу.
— Не хочешь?
— Нет. Совсем. Виктор, я… Боже, этот дурацкий таймер на моем компьютере. Я забыла о нем. Мне так жаль, что ты его увидел. Это было еще с тех пор, когда я работала твоим ассистентом. Потому что я слышала, как ты сказал Тристану, что сомневаешься, что я продержусь год.
Румянец ползет по его щекам.
— Я не знаю, как извиниться перед тобой за всю ту ерунду, что я натворил. Я мог бы потратить всю жизнь, пытаясь загладить свою вину, и этого бы не хватило.
Я хватаю его за руку. Она напряжена под моими пальцами, но затем он переворачивает ее, и наши пальцы переплетаются.
— Ты сейчас другой человек, чем был тогда. Ты позволяешь мне видеть другую свою сторону.
— Я не могу понять того человека, которым был тогда. Что ты была прямо у меня под носом, а я не распознал сокровище. Прости меня, Сесилия.
— Я прощаю тебя. Ты знаешь это, правда? Таймер был такой глупостью. Я обнулила его, когда мы поженились, совсем забыла о нем.
— Ты не хочешь от меня избавиться?
— Нет, и ты даже не пытайся избавиться от меня. Я никуда не уйду.
Его глаза изучают мои, я смотрю на него в ответ, позволяя ему увидеть, насколько я серьезна. Улыбка начинается на его губах. Она расползается, преображая его лицо.
— Правда?
— Да. Правда.
— Что ж, тогда. Мне это нравится.
Я смеюсь.
— Мне это тоже нравится. Но Виктор… развод. Ты ведь потеряешь дом, если мы не продержимся в браке целый год?
Он кивает.
— Да.
— Но это дом твоего деда. Там вырос твой отец, там вырос ты. Ты не мог…
— Это просто дом, — говорит он, и в его тоне сталь. — Это прошлое. Я смотрю на свое будущее сейчас.
Мои слезы снова наворачиваются. Его глаза становятся встревоженными, рука под моей напрягается.
— Сесилия?
— Это слезы счастья. Виктор. Я правда думала, что ты собираешься развестись со мной. Я видела бумаги вчера.
— Ты их видела?
— Я всегда открывала твою почту, когда была твоим ассистентом. Конверт был от Ирвинга и Хардманна, и я подумала, что это может быть срочно. Прости.
— Поэтому ты была такой нервной сегодня вечером?
— Ты заметил?
— Да. Я научился неплохо тебя читать.
— Да, — говорю я, сжимая его пальцы. — Боже, Виктор, что мы будем делать? Останемся женаты? Мы действительно женаты?
Его губы изгибаются в улыбке. Вид этой улыбки вызывает боль в груди.
— Да. Хотя я собираюсь водить свою жену на свидания чаще, чем большинство мужей.
— Чаще, чем большинство мужей, а?
Виктор придвигает свой стул к моему, игнорируя неодобрительные взгляды людей позади нас. Он обнимает меня. Я сжимаю его руку, лежащую на моем плече, и чувствую холод металла его обручального кольца на своей ладони.
— Если мы собираемся быть женаты, — говорит он. — Мы будем самой лучшей женатой парой на свете.
Я смеюсь.
— Ты слишком любишь соревноваться.
Он целует меня, прямо здесь, в ресторане. От этого прикосновения я чувствую себя невесомой. Настоящий брак. Настоящие отношения. Свидания. Мой муж.
Любовь — это прекрасная боль в моей груди, слова пляшут на языке. Я проглатываю их пока что и дарю ему широкую улыбку. Не сейчас. Не теперь. Они побудут моим секретом какое-то время.
— Мне больше не нужно соревноваться, — говорит он. — Я выиграл тебя.
Моя улыбка становится шире.
— Льстец.
— Я учусь.
— Но я должна тебе сказать, — говорю я, касаясь пальцами его челюсти. — Если ты когда-нибудь попросишь своего ассистента отправить мне цветы, я откажусь от них прямо у двери.
— Белые лилии с розовыми пионами, — говорит он. — Я помню, и я сам буду их тебе приносить. Обещаю.
ГЛАВА 26 Сесилия
— Ему не следует писать тебе так часто, — говорит Виктор. — Ты в отпуске.
Я оглядываюсь через плечо на своего ворчливого мужа. Он лежит в тени, потрепанная биография рядом с ним на широком шезлонге. Несмотря на уединенность нашего заднего двора и частного бассейна, он в плавках.
Я — нет. Я упаковала милые бикини, которые еще не использовала.
— Он не в отпуске, — говорю я. — Ты же знаешь, Картер помогает мне все это настроить. Я не могу позволить себе выбирать, когда отвечать на письма.
Взгляд Виктора говорит мне, что я должна быть привередливее. Я улыбаюсь и заканчиваю короткое письмо, отправляя его. Закрываю ноутбук и засовываю обратно в тень.
Поворачиваюсь к нему.
— На самом деле тебя беспокоит не это, да?
Его взгляд с неприкрытым восхищением скользит по моему телу, останавливаясь на груди. Моя кожа здесь, на Барбадосе, загорает с рекордной скоростью.
— Нет, это не то, что меня беспокоит, — шепчет он.
Я толкаю его обратно на шезлонг. Он откидывается с ухмылкой и сжимает мои бедра, усаживая меня верхом на себя.
— Частный бассейн был отличным решением, — говорит он.
— Был, — говорю я. — Но тебя все еще раздражает, что Картер инвестирует, хотя это была твоя идея.
Он сосредотачивается на моей коже, а не на лице, пальцы рисуют узоры на моем животе и бедрах, изредка касаясь нижней части груди. Он тоже загорает, солнце начало выбеливать его темно-русые волосы, и он не брился несколько дней.
Он выглядит великолепно.
— Виктор?
— Да, — говорит он. — Ладно. Я бы предпочел, чтобы это был я. Назови это нелогичным или просто сексистским, не знаю.
— Ты ведь инвестировал, — говорю я. — Ты вложился в меня. Наше соглашение дало мне то, что нужно было для запуска бизнеса, не говоря уже о времени, которое мне требовалось. Ты — первоначальный инвестор.
Его губы изгибаются, глаза на соске, который он дразнит между пальцев.
— Мне это нравится.
— К тому же, если это какая-то странная ревность, ты же знаешь, Картер не в моем вкусе. С ним слишком легко разговаривать. Мне нравятся мужчины, с которыми нужно потрудиться.
Его пальцы сжимаются на моем соске, и я ахаю, шлепая его по голой груди.
— Эй.
Он смеется и смыкает губы вокруг моего соска в чувственном извинении. Я сжимаю его широкие плечи и целую влажные волосы.
— Знаешь что?
Мычание посылает мурашки по моей груди.
— Ты не умеешь расслабляться. Мы здесь уже четыре дня, а ты либо работаешь, либо читаешь что-то для работы, либо занимаешься со мной любовью.
Он говорит в ложбинку между моих грудей.
— Ты расположила их в неправильном порядке.
— О, правда?
— Да. Знаешь, ты однажды
