глаза, прижимаясь к моему прикосновению. Проходит много времени, прежде чем он отвечает.
— Да. Думаю, да.
Я глажу его по волосам, наслаждаясь теплом карибского солнца и легким бризом, овевающим нашу вспотевшую кожу. Но в конце концов любопытство берет верх.
— Так?
— Что «так»?
— Ты заинтересован в продолжении фамилии Сэнт-Клер?
Губы Виктора дергаются.
— Не знаю. Моя жена никогда не брала фамилию Сэнт-Клер. Нет гарантии, что она согласится дать ее моим детям.
Я приподнимаюсь на локте.
— Твоим детям?
— Да. Наших детей.
— Значит, ты заинтересован в детях.
Его взгляд падает на мою ключицу, и он тянется, обводя ее длинным пальцем.
— Не в ближайшее время, и я не знаю, насколько хорошим отцом я бы был.
— Ты был бы потрясающим.
Он фыркает.
— Ты не можешь на самом деле так думать.
— Могу. Я не говорю, что это не потребует работы. Мне бы тоже потребовалась. Я понятия не имею, как быть матерью.
— Но ты этого хочешь?
Я улыбаюсь ему, его красивому сильному лицу и ясным голубым глазам, складке между бровей. Преданному и умелому, и целеустремленному.
— Да, — говорю я. — Но не в ближайшее время.
Он закрывает глаза, рука обхватывает мое бедро.
— Что ж. Это хорошо, тогда. Даже если слегка раздражает давать моему деду последний смех. Он всегда любил быть правым.
— Как и его внук?
Рука Виктора сжимается на моем бедре.
— Поаккуратнее, Майерс.
Я смеюсь. Счастье делает мою грудь похожей на пузырь, парящий высоко.
Его голос ленив.
— Знаешь, если ты сменишь имя, я больше не смогу называть тебя Майерс.
— Сможешь.
— Технически да, но это будет неправильно.
— Что ж, если ты начнешь называть меня Сэнт-Клер, тебе не будет это мешать?
— Ммм. Думаю, я справлюсь, — он придвигает меня ближе на широком шезлонге, загорелая нога рядом с моей. — Знаешь, у нас осталось всего два месяца до нашей годовщины.
— Верно. Год со дня нашей свадьбы в мэрии. Той, которую ты хотел назначить на обеденное время, чтобы избежать пробок.
— Господи. У меня явно были правильные приоритеты, — его взгляд становится игривым, переменчивым, таким я люблю Виктора больше всего. Сторона, которую видеть разрешено только мне. Он ведет руками вверх по изгибу моей талии. — Я решил сделать все правильно.
— О? Это звучит зловеще.
— Я изучил церемонии обновления клятв.
— Правда? Это… интересно.
— Да. Некоторые даже выглядят как настоящие свадьбы. Белое платье, кейтеринг, все как полагается.
— Кейтеринг, значит.
— Очень много. Ну, выглядело захватывающе. То, чего заслуживает моя жена. Так что я думаю, когда придет время, я спрошу ее, не захочет ли она обновить наши клятвы со мной.
Я кусаю губу, держа его лицо в своих ладонях.
— Когда придет время?
— Да, — говорит он. — Когда она скажет «да». Думаю, я, может, даже встану на одно колено. Но с другой стороны, возможно, она сочтет это банальным.
Мое сердце трепещет в груди, и следующие слова я произношу прямо в его губы.
— Нет. Не сочтет.
ЭПИЛОГ Виктор
Цифры на экране компьютера расплываются перед глазами, мысли улетают куда-то далеко. В последнее время это случается часто. Работа больше не захватывает меня так, как раньше, и как бы я ни старался, не могу вернуться к ней.
Единственный бизнес, над которым мне нравится работать в эти дни — бизнес Сесилии, половину времени она не хочет слушать мои советы. От этой мысли я улыбаюсь.
Поздний осенний свет струится сквозь эркерные окна, окрашенный в оранжевый цвет листвой на больших деревьях. Я оглядываю свой кабинет, воспоминания накладываются друг на друга — калейдоскоп прошлого, настоящего и будущего. Вот мой отец и дед спорят о трастах и инвестициях. Вот я, двенадцатилетний, угрюмый, награждаю деда молчанием. Он сидел в этом самом кресле, где сейчас я. А вот мы с Сесилией, только поженившиеся, не доверяющие друг другу, разбираем документы, разрывающие мне сердце на части.
Маленькая ручка обхватывает полуоткрытую дверь и толкает ее. Хвостики Филиппы немного растрепаны, карие глаза любопытны.
— Папа?
— Я здесь.
— Что делаешь?
— Работаю. Ты только что проснулась после дневного сна?
Она качает головой, но след от подушки на щеке выдает ее. Я отодвигаюсь от стола и раскрываю руки. Филиппа бежит на ножках, в которых слишком много энергии, чтобы просто ходить. Я подхватываю ее и сажаю к себе на колено.
Ее маленькое тельце крепкое и тяжелеет с каждым месяцем. Чудо ее существования до сих пор захватывает дух. Как человек может быть таким крошечным и при этом полностью сформированным? Когда мне вручили ее в больнице, она была такой маленькой. Крошечной и бесконечно драгоценной, ее головка умещалась на моей ладони.
Невозможно. Невероятно.
— Над чем работаешь?
— Над цифрами, над очень-очень многими цифрами.
Она морщит личико, и я смеюсь, нажимая на ее кнопочный нос. У Филиппы так много черт ее матери, включая прекрасные глаза, но волосы, как любит напоминать мне Сесилия, полностью мои. Такого же светлого оттенка, как у меня в ее возрасте.
— Я знаю, ты не понимаешь этого, милая.
— Скучно, — говорит она. — Папа, пойдем на улицу.
— Хочешь поиграть?
— Да.
— А разве сейчас не время полдника?
Она качает головой, глаза блестят. Мы оба знаем, что время полдника.
Я поднимаю ее и выхожу из кабинета, Филиппа довольно сидит у меня на бедре, радуясь, что ее несут. Сесилия постоянно говорит ей, что нужно больше ходить, что ее мать слишком далеко зашла, чтобы носить ее, но она знает, что у папы всегда можно попроситься на ручки.
— На улицу, на улицу, на улицу! — распевает она.
— В твой домик?
— Да.
— А где тогда Бонни? И мама?
— Не знаю, — говорит она, хлопая на меня глазами. Для двух с половиной лет она поразительно умна. Слишком умна для нас с ее матерью.
— О, правда? Я думаю, Бонни уложила тебя спать, а после того, как ты проснулась, ты должна была сразу идти на кухню за полдником. Но вместо этого пошла в мой кабинет. Ммм?
Она хихикает, откидываясь назад в моих руках. Липкая ладошка прижимается к моему рту.
— Нет!
— Нет? — мычу я. — Я тебе не верю.
— Тсс, папа!
— Ммм. Конечно.
Мы идем через гостиную, мимо французских дверей, ведущих в сад. Филиппа издает протестующий звук.
— Нет, — говорю я. — Сначала сообщим твоей матери о твоем маленьком побеге, а потом уже будем играть.
Я нахожу свою жену в столовой. Она расхаживает перед уголком для чтения, который сама и создала, в наушниках, руки за спиной.
— Нет, — говорит она. — Я не думаю,
