что это хороший вариант. Можете получить другую оценку? Спасибо.
Я подсаживаю Филиппу повыше, мы стоим в дверях, наблюдая, как Сесилия расхаживает.
— Мама работает, — шепчет моя дочь.
Я киваю.
— Она скоро закончит.
Сесилия замечает нас и одаривает широкой улыбкой. Затем она смотрит вниз, на свой живот, снова на меня и закатывает глаза. А. Значит, наш сын снова делает кульбиты. Я бы сказал ему быть помягче с мамой, если бы он мог меня понять.
— Смотри, — говорит Филиппа. — Смотри, смотри.
Она указывает на ноги Сесилии. На ней тапочки, но они разные. Один — ее серый пушистый тапок, а другой — слишком большой, кожаный. На ней один мой и один ее собственный.
Я усмехаюсь, и Филиппа смеется вместе со мной, ее детский смех наполняет столовую. Сесилия поворачивается к нам с теплыми глазами. Ее свободная рука гладит округлившийся живот, я слежу за этим движением. Моя прекрасная жена.
— Это хорошо. Спасибо, что связались со мной. Поговорим завтра.
Она вынимает наушники.
— Сара? — спрашиваю я.
Сесилия кивает, убирая волосы со лба. Она раскраснелась.
— Это насчет расширения на Западное побережье.
— Она хороша. Я рад, что она в команде.
— Я тоже. Но что у нас тут? Ты проснулась после сна, милая?
Филиппа ерзает у меня на руках, я опускаю ее. Она начинает двигаться, еще не коснувшись пола.
— Да! А Бонни не было! Поэтому я пошла к папе!
— Мы идем играть на улицу, — говорю я.
Сесилия проводит рукой по светлым волосам дочери.
— О, правда? А у тебя есть на это время?
— Да.
— Хорошо. Но это значит, что одна маленькая девочка должна сначала съесть свой полдник.
Филиппа смотрит на маму снизу вверх, на лице написана надежда.
— Можно мне поп-тарт?
— Нет.
— Мороженое?
— Нет. На кухне тебя ждут яблочные дольки и арахисовое масло. Иди. Чем быстрее поешь, тем быстрее папа выведет тебя на улицу.
Филиппа смотрит на меня, будто проверяя. Я серьезно киваю ей.
— Честное слово.
Она не понимает этих слов, но мой кивок понимает достаточно хорошо и бежит на кухню. Сквозь открытую дверь я слышу голос Бонни и вопросы Филиппы. Меня не удивит, если она снова будет клянчить поп-тарт или мороженое.
Я подхожу к жене и обнимаю ее за талию.
— Как ты себя чувствуешь?
— Опухшей. Как жаба. Чувствую, что вот-вот лопну.
— А до родов еще больше месяца, — я тру ее поясницу, и она довольно вздыхает. Ее губы приоткрываются, и я целую ее румяную щеку. — Как там наш сын?
— Твой сын чередует пинки то по ребрам, то по мочевому пузырю. Или по обоим сразу. Клянусь, иногда он там шпагат делает.
— Значит, будет спортивным.
Она кладет голову мне на плечо, я вдыхаю запах ее волос, знакомый шампунь, запах ее самой.
— Спортивным, — бормочет она. — Когда ты стал таким оптимистом?
«Когда моя жена носит лишних двадцать пять фунтов ребенка», — думаю я, но оставляю эту мысль при себе. Видеть Сесилию беременной и рожающей — один из самых впечатляющих опытов в моей жизни. Это все расставило по местам. Я был далеко не самым сильным человеком в этих отношениях, и то, как она произвела на свет Филиппу, подтвердило это.
— Я просто очень благодарен тебе и за все, что ты мне дала, — говорю я.
Она фыркает мне в рубашку.
— Обольститель.
— Всегда, — я наклоняюсь к ее уху. — Ты знаешь не хуже меня, что можно сделать, чтобы ускорить появление этого малыша.
Она дрожит в моих объятиях. Я смотрю вниз и вижу, что ее соски готовы. Ее грудь снова тяжелеет. Я делаю все возможное, чтобы облегчить боль, когда она ноет.
— Виктор, — говорит она. — Я огромная. Как ты до сих пор находишь меня привлекательной?
— Ты — это ты, и ты носишь нашего ребенка, — я провожу рукой по ее животу, возбуждение пронзает меня. Скоро мы с ним встретимся. — Я горд и возбужден в равной степени, и я люблю тебя. Ты могла бы быть размером с кита, и я бы все равно просыпался с эрекцией и желанием тебя.
— Размером с кита, — ворчит она.
Я смеюсь и снова приподнимаю ее лицо к своему. Целовать ее — медленно, томно и абсолютно потрясающе. Филиппа сделала это немного более редким и гораздо более сложным, но оттого еще более драгоценным.
Когда я поднимаю голову, она тяжело дышит, глаза затуманены. Я обвожу большим пальцем ее нижнюю губу.
— Ты выглядела точно так же, когда я поцеловал тебя после нашей клятвы.
Она улыбается.
— Ты целовал меня намного дольше, чем было уместно. У нас были зрители.
— Что ж, мы уже были мужем и женой. Я решил, что нужно убедиться, что все знают, что это по-настоящему.
Она усмехается, и я разворачиваю нас к одной из фотографий в рамке на стене. Мы стоим у озера, где поженились, именно там, где Сесилия всегда мечтала, чтобы это произошло. Она выглядит сногсшибательной, а я — ошеломленным.
Фото висит рядом с той самой фотографией из кабинета моего деда, мои родители и брат теперь тоже здесь. Филиппа знает имя каждого из них, включая моего брата, в честь которого ее назвали.
Это уже не единственная их фотография в доме.
— О, это были времена, когда я влезала в свои платья, — говорит Сесилия. — Посмотри, какой ты красивый. Ты был рожден носить смокинги.
Я качаю головой.
— Нет. Терпеть не могу бабочки на шее.
— Очень жаль, потому что они тебя точно любят.
Я снова целую ее. Даже спустя годы брака, неприкрытое восхищение Сесилии мной заводит меня. Она однажды пошутила, что я был так обделен этим, когда она меня встретила, что все, что она делает — заполняет пустоту. Может, так оно и есть. Все, что я знаю — меня до сих пор заводит, будто кто-то щелкает выключателем, когда она говорит, что любит меня.
Она пользуется этим с огромным успехом… и я не жалуюсь.
Сесилия обвивает руками мою шею, но не может прижаться вплотную из-за живота. Она смотрит вниз с разочарованием.
— Я хочу обнять твоего папу, — говорит она. — Ты не мог бы нам позволить?
Ее живот по-прежнему упрямо мешает. Я усмехаюсь, снова целуя ее. Мои руки крепко обнимают ее за плечи.
— Пусть остается. Я сейчас обнимаю двух своих любимых людей в мире.
— А третья вот-вот ворвется сюда с требованием поиграть с ней. Ты уверен, что у тебя есть время?
— Абсолютно, миссис Сэнт-Клер. Нет ничего, чем я хотел бы заниматься больше.
Ее улыбка смягчается, озаряя лицо, которое я так люблю. Лицо,
