Петровны, натягивала на лицо подобие улыбки и отправлялась на поиски работы. Любой работы.
(Алевтина Петровна, 65 лет. Няня и бывший опекун Миланы) Я была уже почти готова мыть полы, раздавать листовки, сидеть на телефоне – всё, что угодно, лишь бы не быть обузой для няни, лишь бы иметь хоть какие-то деньги на кусок хлеба.
Но город, еще недавно такой приветливый и полный возможностей, теперь, казалось, отвернулся от меня. Десятки, если не сотни, собеседований заканчивались одним и тем же – вежливым, но твердым отказом.
Мое образование искусствоведа, когда-то предмет моей гордости, теперь вызывало лишь недоуменные взгляды. Опыт «хранительницы домашнего очага» и «идеальной жены»? На это кадровики лишь криво усмехались.
– Простите, Милана Андреевна, – цедила очередная наманикюренная девица из отдела кадров, брезгливо разглядывая мои порядком облупившиеся ногти, денег на маникюр у меня не было, – но у вас совершенно нет необходимого опыта. И потом, ваша фамилия… Воронцова… Вы ведь понимаете, это может создать нам определенные… неудобства.
Конечно, я понимала. Артур позаботился об этом. Он не просто выбросил меня из своей жизни – он постарался сделать так, чтобы я не смогла подняться, чтобы я захлебнулась в нищете и отчаянии. Его месть была изощренной и безжалостной. Я не понимала только одного: за что?
Деньги, которые он мне оставил, таяли на глазах. Я экономила на всем: на еде, на транспорте, на самых элементарных вещах. Алевтина Петровна, видя мои мучения, пыталась меня поддержать, делилась своей скромной пенсией, но я не могла, просто не имела права этим пользоваться.
Каждый раз, когда она ставила передо мной тарелку горячего супа или чашку чая, у меня к горлу подкатывал ком, и слезы сами собой наворачивались на глаза.
В моей всё еще лежала бархатная коробочка с часами. Теми самыми, что я с такой любовью выбирала Артуру на нашу несостоявшуюся годовщину. Дорогие, швейцарские, с гравировкой «А+М = ∞».
Бесконечность. Какая злая ирония. Наша «бесконечность» лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь горечь и пустоту.
В очередной из дней, когда денег не осталось совсем, даже на хлеб, я приняла решение. Тяжелое, унизительное, но, как мне казалось, единственно возможное. Я должна была сдать часы в ломбард.
– Милочка, ты что, с ума сошла? – всплеснула руками Алевтина Петровна, когда я поделилась с ней своим планом. – Это же память! Да и кто тебе за них много даст? Обдерут как липку!
– А что мне делать, няня? – мой голос дрожал. – У меня больше ничего нет. А жить как-то надо. Да и какая это память то уже? Память о предательстве?
Ломбард оказался грязной, полуподвальной конторой с тусклой, мигающей лампочкой под потолком и тяжелым, неприятным запахом сырости.
За забранным толстой решеткой окошком сидел пожилой, неопрятного вида мужчина с маленькими, цепкими, как у хорька, глазками. Он долго, с каким-то сальным любопытством вертел часы в своих грязных руках, цокал языком и качал головой.
– Ну что, барышня, – сказал он наконец, его голос был скрипучим и неприятным. – Вещица, конечно, интересная. Брендовая. Но… вид у нее, прямо скажем, не товарный. Испортила ты свои часики гравировочкой то. И потом, кто сейчас такие дорогие побрякушки покупает? Время нынче тяжелое, не до жиру.
Он назвал сумму. Смехотворную. Грабительскую. В десятки раз меньше той, что я за них когда-то заплатила, откладывая из тех денег, что Артур иногда давал мне на «шоппинг». Но у меня не было выбора. У меня совсем не осталось денег.
– Я… я согласна, – прошептала я, чувствуя, как краска стыда и унижения заливает мое лицо.
Он отсчитал мятые, засаленные купюры и небрежно бросил их на затертый деревянный прилавок. Я быстро, почти судорожно сгребла эти грязные деньги, стараясь не смотреть ему в глаза, и выскочила на улицу.
В тот же день, после очередного унизительного отказа на собеседовании, я бесцельно брела по мокрым, неуютным улицам. Холодный, пронизывающий до костей осенний дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я уже не пыталась скрыть.
Голод сводил желудок, а в кармане сиротливо шуршали последние, выданные в ломбарде, деньги. Я остановилась у витрины шикарного, сверкающего огнями ресторана, где когда-то, в другой, такой далекой и такой нереальной жизни, мы так часто ужинали с Артуром.
За огромными, идеально чистыми, запотевшими от тепла стеклами сидели счастливые, беззаботные, холеные люди. Они смеялись, пили дорогое вино, наслаждались изысканной едой и своей сытой, благополучной жизнью.
А я стояла здесь, на улице, под ледяным, безжалостным дождем, как побитая, бездомная собака, и чувствовала, как по моим щекам текут горячие, горькие, соленые слезы.
В глазах потемнело от слабости, от голода, от невыносимого, всепоглощающего отчаяния. Я прислонилась к холодной, мокрой, обшарпанной стене какого-то дома, чтобы не упасть. И тут мой взгляд, мутный от слез и безысходности, случайно зацепился за нелепое, намокшее, почти разваливающееся объявление, приклеенное скотчем к ржавому, покосившемуся фонарному столбу.
Неровные, расплывшиеся от дождя буквы, отпечатанные на дешевой, серой бумаге: «Требуется помощник в офис. Без опыта. Высокая зарплата». И номер телефона.
Это был какой-то абсурд. Насмешка судьбы. Явно какая-то очередная афера или ловушка для таких отчаявшихся, доведенных до ручки, потерявших всякую надежду дур, как я. Но мне было уже все равно. Терять было уже нечего. Кроме остатков гордости, которую и так уже втоптали в грязь.
Глава 8
Холодный, промозглый рассвет едва пробивался сквозь кухонное окно в квартирке Алевтины Петровны. Я сидела за столом, сжимая в озябших пальцах клочок серой бумаги – то самое нелепое объявление.
Я не спала всю ночь, лишь проваливалась в короткую, липкую дрему, полную кошмаров, где Артур и Кристина смеялись мне в лицо, а я тонула в ледяной, вязкой воде, отчаянно пытаясь позвать на помощь, но из горла не вырывалось ни звука.
«Требуется помощник в офис. Без опыта. Высокая зарплата».
Кто в здравом уме предложит высокую зарплату человеку без опыта? Это объявление кричало об обмане.
Скорее всего, очередная ловушка, способ нажиться на чужом горе. В лучшем случае – унизительная работа, в худшем – что-то, о чем даже думать было страшно.
Я снова и снова перечитывала эти три предложения, и они казались мне то насмешкой, то единственной спасительной соломинкой.
Но что мне оставалось?
Денег, вырученных в ломбарде за часы, надолго не хватит.
Алевтина Петровна, моя спасительница, делилась последним, но я видела, как тяжело ей это дается, как она сама во
