собственных родителях и их надежде, что однажды я вернусь домой и выйду замуж за хорошего мужчину. Возможно, за сына дантиста, как намекала мама несколько месяцев назад. Но на самом деле их единственным желанием для меня было счастье.
— Если мы не уедем надолго, мы можем оставить Эйса здесь, — говорю я. — Ему нормально быть одному несколько часов.
Энтони качает головой.
— Давай возьмем его с собой. Я уже представляю своих родителей, когда рассказываю им о своей девушке и зрении. Они справятся с любопытным голденом и небольшим количеством шерсти на коврах.
— Хорошо. Эйс идет с нами.
Он снова кивает, в глазах целая гамма эмоций. Под всем этим — страх, который я теперь узнаю, остатки того, о чем он говорил мне месяцы назад. Как только он скажет людям, это станет реальным. Это станет неотложным.
— Я долго бежал от этого, — бормочет он. — Бегство может спасать жизнь, когда становится тяжело.
Я киваю. Думаю, это спасало его жизнь последние два года.
— Но это не долгосрочная стратегия.
— Нет, не долгосрочная, — говорит он. — Айзек тоже будет там. Он уже знает.
— Верно. Разве твои деловые партнеры не восприняли это хорошо на прошлой неделе?
— Картер сказал мне, как ему жаль, три отдельных раза. Потом сказал, что для компании это ничего не изменит. И он, и Тристан, кажется, уловили идею, что я каким-то образом могу стать слепым вдохновителем за компьютером.
— Если кто и смог бы, то это ты.
Энтони фыркает.
— Ты слишком высокого мнения обо мне.
— Невозможно, — говорю я. — А что сказал Сен-Клер?
— Он просто молчал. Все время.
— Он не сказал ни слова? — самый агрессивный деловой партнер среди четверых редко молчал, если имел свое мнение, а когда высказывался, делал это, как правило, в самых резких выражениях.
— До самого конца. Потом просто пожал мне руку. Сказал, что сожалеет о моей потере.
— О твоей потере?
— Да, — говорит Энтони, пожимая плечами. — Странно то, что, думаю, он действительно это имел в виду.
— Хм, — говорю я. Я встречала Сен-Клера всего дважды, но он не показался мне сочувствующим. С некоторыми людьми можно понять, что под напряженной, перегруженной работой маской скрывается человек. У Виктора холодность во взгляде казалась пробирающей до костей.
— Было ли легче потом? Сказать им?
— Было тошнотворно, — признается Энтони. Не думаю, что он сказал бы так несколько недель назад. — Но теперь это сделано. Они знают.
— Они знают, — соглашаюсь я.
Он пересаживает меня на колени, держит одной рукой и смотрит на часы.
— Нам стоит принять душ.
В его голосе тяжесть, несмотря на решимость. Но то, что он собирается сделать, необходимо. Это также второй пункт в списке желаний, который он написал, прямо под тем, чтобы сказать мне о любви.
«Рассказать людям в моей жизни о диагнозе».
Под этим был тот, что согревал мое сердце.
«Познакомить Саммер с моей семьей».
Так что мы делаем это, а затем он сможет перейти к более легким пунктам своего списка.
Наш душ — долгое, затяжное дело, как обычно, когда мы принимаем его вместе. Напряжение в его плечах ослабевает от удовольствия нашей близости, а его губы мягкие и нежные на моих. Но оно возвращается в виде хмурого взгляда, когда мы приближаемся к летнему дому его родителей в Монтоке.
Мы стоим бок о бок на тротуаре. Он смотрит на дом, хранящий одни из его лучших воспоминаний. Я поражена трехэтажным зданием и его фасадом, обшитым дранкой. Эйс зажат между наших ног, единственный среди нас спокойный и собранный.
— Что ж, — говорит Энтони и берет меня за руку. — Давай сделаем это.
ЭПИЛОГ Саммер
Один год спустя….
— Нет, — говорю я. — Сидеть.
Шесть щенков золотистого ретривера, извивающиеся у моих пяток, не слушаются. Несмотря на их висячие, непропорционально большие уши, они не слушаются команд. Пока нет. Однажды они станут одними из самых хорошо обученных собак, компаньонами для людей, нуждающихся в их помощи.
Но сейчас им семь недель, и они — настоящее буйство.
— Вам сюда нельзя, — говорю я им, держась одной рукой за собачью калитку. — Вы перестанете пытаться проскользнуть мимо меня?
Их мать смотрит на меня карими глазами, растянувшись на лежанке. Она — воплощение уставшей материнской гордости.
«Ты сама по себе», — говорит мне этот взгляд. «Я просто рада, что они больше не играют с моим хвостом».
Мне удается выйти за собачью калитку, но я не одна. Начинающий мастер побега делает безумный рывок, выскальзывает наружу и скачет на еще слишком больших щенячьих лапах мимо моих ног.
— О, нет, ты не убежишь! — я наклоняюсь, но он перекатывается в сторону, вне досягаемости — само воплощение игривости. Его крошечный язык высунут из пасти таким образом, что… ладно. У меня могут быть родители, вырастившие бесконечно больше собак, чем детей, но это не делает меня неуязвимой. Когда щенок смотрит на тебя таким взглядом, ты таешь. Так что я таю.
Я подхватываю его, и он удовлетворенно извивается, утыкаясь крошечным носом в мою ладонь. Я беру его с собой через кухню и выхожу во двор. Мои родители сидят на своих обычных стульях под дубом, две их взрослые собаки растянулись под стульями.
Энтони сидит на третьем стуле напротив них.
Его длинные ноги вытянуты перед ним, что видно по шортам. Мне потребовалось много времени, чтобы убедить его, что рядом с моими родителями он действительно может носить шорты — никакой официальной одежды не требуется. И вот он здесь, демонстрирует свои загорелые ноги. Его рука погружена в шерсть Эйса.
Пара солнцезащитных очков с диоптриями прикрывает его глаза. Хотя они ничего не делают для остановки угасания зрения, они немного облегчают жизнь. Несмотря на все мрачные прогнозы, которые он изрекает в плохом настроении, он еще не слеп.
Врач говорит, что потеря зрения сейчас вышла на плато, но мы не знаем, сколько это продлится.
«Впервые я рад, если плато продлится вечность», — сказал Энтони. В последнее время он лучше ладит с доктором Джонсоном.
Моя мать разражается хохотом над чем-то, что сказал Энтони. Его губы изгибаются в полуулыбке, и я знаю, что под солнцезащитными очками его глаза смущенно теплеют. Мои родители любят его. Думаю, он тихо изумлен ими.
Этот дом — с собаками, разбросанными книгами и шумными игровыми вечерами, находится в милях от безмятежной тишины городского таунхауса семьи Уинтеров или их резиденции в Монтоке. Однажды в доме его родителей я видела, как уборщица расчесывала бахрому восточного
