Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

Я?— Конечно. Думаете, я бы выжила тут без вас, если бы вы были слабой?— Это не комплимент.— Ещё какой.Беатриче чуть склонила голову.Потом сказала тише:— Ты правильно делаешь, что идёшь туда, где тебе тесно не будет. И правильно, что любишь человека, рядом с которым не приходится уменьшаться.Ливия даже не сразу нашла, что сказать.Она смотрела на Беатриче и вдруг увидела в её лице не только настоятельницу, не только сильную, строгую женщину, а ещё и человека, который, возможно, сам когда-то тоже выбирал между долгом и жизнью.— Вы одобряете? — спросила она.— Я одобряю не любовь, — сказала Беатриче. — Я одобряю то, как он на тебя смотрит. Без страха. Без желания сделать из тебя тише. Это редкость.Ливия опустила глаза.У неё вдруг снова защипало в горле — и это было уже ни капли не по-взрослому.— Спасибо, — сказала она тихо.Беатриче накрыла её ладонь своей.Коротко.Тепло.Именно столько, сколько было им обеим по силам.— Иди и живи, — сказала она. — А если однажды мир окажется слишком шумным, помни, что здесь тебя всё равно примут, даже если ты привезёшь с собой полпорта, три корабля и этого своего делла Ровере.Ливия рассмеялась сквозь подступившую дрожь.— Он бы сюда хорошо вписался.— Да, — сухо сказала Беатриче. — Я это уже поняла. И меня это слегка раздражает.Вот тут Ливия уже совсем расхохоталась.Утро их отъезда было светлым.Холодным.С ясным небом над монастырём и таким звоном колокола, будто сам воздух был вымыт до прозрачности.Во дворе ждали телега, две сумки, одна новая — Джулии, и Костанца с таким количеством еды, словно им предстояло не ехать в Равенну, а зимовать в горах.— Ты с ума сошла? — спросила Ливия, глядя на мешки.— Нет. Я просто знаю, как вы едите, когда заняты.— Мы не настолько беспомощны.— Ты — да. Он, возможно, нет. А Джулия будет молчать до тех пор, пока не упадёт от голода.Джулия, уже в дорожном плаще, только подняла бровь.— Я не настолько нежная.— Ты хуже. Ты упрямая. А теперь бери узел и не смотри так, будто едешь убивать, а не жить.Ливия обняла Костанцу долго.Крепко.С удовольствием. И с той горечью, которая бывает только от настоящего расставания.— Я приеду, — сказала она.— Даже не смей не приехать.— И привезу тебе специи.— И мёд.— И мёд.— И хорошие ножи.— Господи, Костанца.— Что? У меня кухня!Они обе засмеялись.Джулия попрощалась с Беатриче молча. Только поцеловала ей руку, а та положила ладонь ей на голову — благословением или просто тёплым жестом, неважно.Потом Ливия подошла к Беатриче.Никаких красивых слов уже не осталось.Все важные были сказаны ночью.Поэтому она просто обняла её ещё раз.И Беатриче — тоже без слов — ответила тем же.Когда Ливия отстранилась, в глазах у обеих было то, что никто из них не собирался комментировать.— Береги себя, — сказала Беатриче.— Постараюсь.— Нет. Не постараешься. Просто помни иногда, что ты не бессмертная.— Какое унылое напутствие.— Зато полезное.Ливия усмехнулась сквозь дрожь.Потом подошла к Адриано, который уже стоял у телеги.Он протянул ей руку.Не для галантности.Для опоры.И она вложила в неё свою без тени колебания.Дорога обратно показалась короче.Может быть, потому, что теперь у телеги был другой груз.Не вещи.Не бумаги.Жизнь.Джулия, сначала настороженно молчавшая, к полудню уже начала отвечать Костанце, которую вспоминали каждые десять минут. Адриано иногда ехал рядом верхом, иногда садился на край телеги. Ливия то молчала, то смеялась, то вдруг ловила себя на мысли, что ей хорошо настолько, что даже страшно.Они приехали в Равенну под вечер.Дом встретил их теплом очага, запахом тушёной капусты, лука и мокрой шерсти.Бенедетта, увидев Джулию, посмотрела на неё ровно пять секунд и сказала:— Худая. Но глаза хорошие. Останешься.Джулия моргнула.— Это всё?— А чего тебе ещё? Песен?— Нет.— Вот и прекрасно. Завтра с утра покажу тебе дом. Если уронить что-то важное — скажу. Если нет — значит, сработаемся.Ливия расхохоталась.— Господи, как же я люблю сильных женщин.— Осторожнее, — сказал Адриано, помогая снять плащ. — А то я начну ревновать.Ливия повернула к нему голову.— Поздно.Он улыбнулся.Тихо.Спокойно.Слишком уверенно.И от этого всё внутри у неё снова стало тёплым.В следующие дни жизнь вдруг ускорилась так, будто всё вокруг тоже знало: история подходит к своему настоящему завершению.Купец окончательно вывез вещи из первого этажа и подписал расчёт.Плотник занялся задней стеной и крышей над кладовой.В канатной мастерской доставили новые записи.Из Римини пришло письмо от Руджеро: первый груз на север ушёл успешно, Марко больше не появлялся, капитан Бартоло выполняет условия и, судя по тону, очень не хочет больше видеть лицо хозяйки в гневе.Ливия читала это письмо у окна и смеялась так, что Джулия, разбирающая ткани, сказала:— Он тебя боится.— И правильно делает.— Нет. Он не тебя боится. Он боится, что ты опять всё проверишь.— Это даже приятнее.Дом постепенно наполнялся жизнью.На первом этаже, где раньше стояли чужие тюки, теперь появилась длинная лавка, куда Ливия складывала образцы тканей, мешочки трав, канатные обрезки и счётные дощечки. Во дворе повесили сушильную раму. В одной из комнат наверху поселилась Джулия. Внизу Бенедетта уже спорила с ней о том, как лучше хранить масло зимой и на какой полке должны лежать чистые тряпицы.И всё это было так правильно, что Ливии временами хотелось остановиться посреди комнаты и просто смотреть.Смотреть, как её новая жизнь наконец-то приобретает стены, запахи, звуки и лица.Но останавливаться ей, конечно, никто не давал.Однажды вечером, когда в доме уже почти стихло, Адриано поднялся к ней в комнату.Ливия стояла у окна и разбирала бумаги. На столе горела одна свеча. Пламя мягко колыхалось от ветра из щели в ставне. На кровати лежал тёмный плащ. На стуле — её пояс с ключами. Комната пахла воском, деревом, шерстью и чуть-чуть мятой.Она подняла голову.— Что-то случилось?— Нет.— Тогда почему у тебя лицо человека, который собирается говорить серьёзные вещи?Он закрыл за собой дверь.Подошёл ближе.И Ливия почему-то сразу поняла: да. Именно серьёзные.Сердце у неё ударило чуть сильнее.— Ливия, — сказал он.Она молчала.Он остановился прямо перед ней.Не касаясь.Но так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь воздух комнаты.— Я не умею говорить красиво, — сказал он. — И ты это знаешь.— Это правда.— Спасибо.— Всегда пожалуйста.Уголок его рта дрогнул.Потом он стал серьёзным снова.— Я хочу жить с тобой.Вот так.Без обиняков.Без коленей, позолоты и лирики.И именно поэтому у Ливии внутри всё дрогнуло так резко, что пришлось на секунду опереться ладонью о край стола.— Это очень короткая и очень страшная фраза, — сказала она тихо.—