устойчивость, его присутствие. Давид положил ладонь ей на затылок, второй обхватил спину, удерживая, заземляя.
— Хочу тебя, — тихо сказал он ей в губы.
Она поерзала на нём, пытаясь найти удобное положение, и это движение, нечаянное и естественное, заставило его глухо вскрикнуть. В тесных джинсах стало невыносимо тесно. Пальцы Давида, прежде лежавшие на её бедре, легко скользнули под короткий подол платья, преодолели тонкий барьер шелка. Он нашёл лоно, уже горячее от желания.
— Ты такая влажная… — хрипло прошептал он, не в силах подобрать слова, и вновь приник к её губам, целуя с медленной, почти мучительной нежностью, смешанной с грубой силой сдерживаемой бури.
Её ответ был действием. Руки Ванессы, не дрогнув, справились с пряжкой его ремня, расстегнули пуговицу, отвели молнию. Пальцы, чуть прохладные, сомкнулись вокруг его возбуждения, твёрдого и пульсирующего. Давид резко вдохнул, его тело напряглось, будто от удара током. Он зашипел сквозь зубы, отрываясь от её поцелуя, и прижал лоб к её виску, глаза зажмурившись от остроты ощущений.
Они не говорили. Звуки заменили слова: сдавленные стоны, скользкий шелест кожи о кожу, их собственное учащённое дыхание, ставшее общим ритмом. Ванесса помогала ему, двигаясь в такт, её тело изгибалось в его руках, то прижимаясь, то слегка отстраняясь, растягивая момент. В её глазах, полуприкрытых длинными ресницами, читалась не только страсть, но и концентрация — полное погружение в «здесь и сейчас», бегство от всех мыслей, от всей опасности и неопределённости снаружи, в этот островок плоти и тепла.
Он чувствовал, как её внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг его пальцев, как её дыхание срывается. Она задрожала — мелкой, частой дрожью, словно от холода, и глухо вскрикнула, уткнувшись лицом в его шею, в складки куртки. Это был сокрушительный, беззвучный на пике оргазм. Вслед за ней, поддавшись её волне, потеряв последние остатки контроля, с хриплым выдохом её имени сорвался и он, изливаясь теплом ей на живот и на свою собственную рубашку.
Наступила тишина, густая и звонкая. Ванесса обмякла, вся её дерзкая энергия ушла, сменившись полной, блаженной истощённостью. Она лежала на нём, безвольная, тяжёлая, слушая, как его сердце колотится под её ухом. Давид, всё ещё не полностью придя в себя, машинальным движением обнял её, его ладонь лежала на её взъерошенных волосах.
Именно тогда его взгляд, блуждающий по потолку салона, скользнул в зеркало заднего вида. Туда, где, как тень, стоял тёмный внедорожник их охраны. Он видел только силуэты за тонированными стёклами. Неподвижные, профессиональные, будто высеченные из камня.
Он не шелохнулся, не отстранил её. Лишь его рука на её голове слегка замерла.
Давид вышел из машины, коротко выдохнул, будто сбрасывая напряжение, и машинально поправил на себе одежду — одёрнул куртку, провёл ладонью по вороту. Ночная прохлада ударила в лицо, но не остудила мысли. Он обернулся.
Ванесса сидела в пассажирском кресле расслабленно, слишком расслабленно для человека, который только что выжил на трассе. Полуприкрытые веки, расфокусированный, мутный от страсти взгляд, в котором ещё тлел адреналин, но уже проступала вязкая мягкость алкоголя. Она смотрела на него так, будто мир вокруг был неважен, будто он — единственная точка, за которую стоит цепляться.
Давид наклонился, аккуратно, почти бережно пристегнул ремень безопасности. Его пальцы скользнули по её плечу, и она едва заметно улыбнулась — лениво, тепло, словно кошка, которую только что вернули в дом. Он закрыл дверь со стороны пассажира чуть резче, чем хотел, обогнул капот и сел за руль.
Даже не глядя в сторону, он чувствовал насмешливый взгляд Фобоса из соседней машины — спокойный, знающий, с этим его вечным «я же говорил». Давид лишь хмыкнул про себя и тронулся с места.
Всю дорогу Ванесса молчала. Не спала — просто смотрела. Иногда переводила взгляд в окно, иногда снова на него, и каждый раз на губах появлялась задумчивая, чуть пьяная улыбка, от которой у него неприятно и сладко тянуло где-то под рёбрами. Давид вёл сосредоточенно, ровно, будто дорога была единственным, что сейчас удерживало его в реальности.
Особняк встретил их тишиной и светом редких фонарей. Ванесса вышла из машины сама, прошла в дом уверенно, но с лёгкой, почти незаметной шаткостью. В гостиной она задержалась всего на секунду, словно проверяя, на месте ли реальность, а потом свернула на кухню.
Давид постоял, прислушиваясь, затем пошёл следом. Он ещё не успел войти, как услышал её голос — неожиданно бодрый, с той самой опасной интонацией, которая всегда означала проблемы.
— Может… — она явно улыбалась, — набухаемся вдвоём?
Он остановился в дверях, опёрся плечом о косяк и тихо рассмеялся.
— Ты ходишь по краю, — сказал он спокойно, почти ласково.
Ванесса обернулась, прислонилась к столешнице, скрестила руки, глядя на него снизу вверх тем самым взглядом — туманным, дерзким, притягательным.
— Я и не скрываю, — пожала она плечами. — Я буду приставать. Просто… — она прищурилась, словно выбирая слова, — мне надо дойти до нужной кондиции.
Это его действительно повеселило. Не потому, что ситуация была смешной — потому что в этом было слишком много жизни, слишком много её. Давид шагнул ближе, качнул головой и усмехнулся уже откровенно.
— Опасная ты, Ванесса, — сказал он тихо.
И в этом не было ни упрёка, ни запрета. Только констатация факта, от которого в комнате стало ещё теплее.
Глава 68
Ванесса была пьяная и шумная — не вульгарно, не грубо, а как человек, которому впервые за долгое время разрешили быть громким. Она смеялась, размахивала руками, садилась на диван боком, то поджимая под себя ноги, то снова вытягивая их, болтая стопами в воздухе. Давид сидел рядом, чуть в стороне, с тем спокойствием, за которым скрывалось внимание хищника. Он подливал ей виски — аккуратно, вовремя, — сам делал глоток и ставил стакан обратно почти нетронутым. Делал вид, что пьёт. На самом деле — смотрел. Смотрел, как с неё осыпается броня. Впервые за всё время их знакомства Ванесса не держала дистанцию, не пряталась за дерзостью, не отбивалась иронией. Защитные стены рухнули тихо, без пафоса, и наружу прорвалась настоящая — живая, ранимая, слишком честная.
— Ты знаешь, — говорила она, подаваясь к нему плечом, — я реально кайфовала от тестов. Этот момент, когда машина ещё сырая, злая, непредсказуемая… и ты с ней договариваешься. Не ломаешь. Уговариваешь. — Она хмыкнула, отпила. — Я была в этом хороша. Очень.
Давид кивнул, не перебивая.
— А потом музыка, — продолжала она уже тише, но с тем же жаром. — Сначала просто как фон. А потом… как спасение. Когда башка кипит, когда
