маму Платона в квартиру.
— Совсем нет. Она моего сына, — женщина раздевается, и я отмечаю, что она высокая, но куда стройнее, чем по телевизору. А как она держится. Сшибает своей уверенностью. Чем выше поднят её подбородок, тем больше я скукоживаюсь. Что ей от меня потребовалось в такое позднее время? Чувствую, ничем хорошим её приход не закончится, и меня отсюда вышвырнут, как цыганку-самозахватчицу.
— Хотите чай? — Вешаю её пуховик в гардеробную.
— Почему нет? Давайте попьём чай, — и хотя Екатерина Дмитриевна вроде как старается показаться доброжелательной, я чувствую её неприязнь ко мне.
Моя походка становится совсем пресмыкающейся, когда я отмечаю разницу в росте. Ещё я и одета, как назло, черти как, в спортивные штаны Платона и его же футболку. На голове гнездо, которое я наспех собрала перед приёмом ванны. Точно! Вода!
— Извините, у меня ванна набирается! Сейчас вернусь! — Как угорелая разворачиваюсь на пятках и мчусь в санузел выключить воду. Пару секунд размышляю, надо ли переодеться, и решаю всё-таки привести себя в порядок. Надеваю милый лонгслив с кружевами и белые брюки, которые держат форму, чтобы выглядеть опрятно и даже элегантно. Зачёсываю гладкий хвост и возвращаюсь.
Екатерина Дмитриевна сидит на кухне и внимательно следит за каждым моим движением.
— Чёрный? Зелёный? Травяной? — Обрачиваюсь и боюсь взглянуть его маме в глаза.
— Красное. Желательно французское, — ставит в тупик меня Екатерина Дмитриевна. Красное — это Да Хун Пао? Но он китайский. Нет, она сказала красное, французское. Боже, Поля! Она же про вино!
Бросаюсь к винному шкафу, быстро отсматриваю этикетки, нахожу бургундское вино с кучей звёздочек и очень длинным названием, вспоминаю сервировку у Мезенцовых на всяких тусовках с друзьями и достаю самый пузатый и широкий бокал. Он точно для красного.
Как хорошо, что у Платона электрический штопор, иначе бы я провозилась тут час и то не факт, что открыла бы. Даю бутылке немного постоять и решаю быстро подать ей инжир с кедровыми орешками и козьим сыром. Готовлю всё быстро, как метеор, но кажется, что мы уже целую вечность находимся в гнетущей тишине.
Аккуратно наливаю треть бокала ей и решаю, что будет хорошим тоном налить и себе.
— Прошу, — ставлю перед ней бокал с закусками и думаю, нужно ли было пожелать приятного аппетита.
— Спасибо, — Екатерина Дмитриевна награждает меня сдержанной улыбкой, делает глоток вина и то ли смакует его, то ли обдумывает, что сказать, выдерживая паузу. — Алина, я без лишних экивоков сразу перейду к делу. Дело в том, что мои коллеги передают мне неутешительные новости о Платоне. За последние недели он стал рассеянным, вечно хмурым, и кажется, его сейчас заботит совсем не работа, а, видимо, личная жизнь, раз он каждый выходные в тайне от всех мотается в Москву на пару часов. Мне он ничего не рассказывает, а я, как любая мать, потеряла покой. Не проясните ситуацию?
Алина… ёлки-моталки! Он им не рассказал! И что делать? Выхода нет, придётся рассказывать. В конце концов я эту кашу заварила.
— Я Полина, Екатерина Дмитриевна! — Делаю маленький глоток вина и смотрю на неё, ожидая вердикта.
— О как! — Женщина, к моему удивлению, не сдерживает эмоции, и на её каменном лице вспыхивает и усмешка, и неподдельный интерес. — Правильно я понимаю, что мы имеем дело с любовным треугольником? Ой! Кажется, я лезу совсем не в своё дело!
— Не совсем, — опускаю от стыда глаза.
— Так. Судя по всему, Вы, Полина, в курсе, что у него есть девушка Алина. Однако в его квартире проживаете Вы. Если это не любовный треугольник, то что? Полиамория? Ну, Платон…
— Что? — До меня доходят её слова, и я без понятия, как сейчас на неё вывалить всю правду. — Нет-нет-нет! Дело в том, что я вынуждена была притворяться Алиной Мезенцевой, но на самом деле я Полина Виноградова. И к моему огромному сожалению, я врала Платону о своей личности. И только после его отъезда в Нью-Йорк правда раскрылась.
— Поподробнее, — звучит как приказ.
Я, не смея поднять глаз на Екатерину Дмитриевну, начинаю свой рассказ с самого начала и понимаю, что это мой конец. Возможно, Платон ещё не решил, как именно об этом рассказать родителям, а возможно, вообще не собирался их посвящать в наши проблемы, соответственно, и не собирался дальше строить со мной отношения. Но мне ничего не остаётся, как выложить всю правду без прикрас. Запинаюсь, постоянно останавливаюсь, но продолжаю свой рассказ. Решаю ничего теперь не утаивать и рассказываю о дедушке и как оказалась здесь.
— Это всё, — наконец набираюсь смелости и поднимаю на неё глаза. Не знаю, что я ожидала увидеть в её лице. Отвращение, брезгливость, возможно, настороженность, но никак не стеклянные от стоячих слёз глаза. В них жалость. Эта невозможная жалость и сочувствие прорывают мою оборону, и у меня слёзы начинают лить ручьями. Мне становится стыдно, это всё похоже на спланированный концерт с моей стороны и манипуляцию, но я ничего с собой поделать не могу.
— Всё хорошо! Поплачь! Ничего страшного! — Кладёт руку на мою ладонь мама Платона и говорит со мной спокойным добрым голосом. — Я ценю твою честность. Теперь мне всё понятно.
— Простите! — Вскакиваю и бросаюсь к раковине. Умываюсь и наливаю себе стакан воды. Страшно до ужаса. Её доброта сейчас совершенно не отменяет её жёсткого отношения ко мне в будущем.
— Я покурю с Вашего позволения, — берёт мама Платона свой бокал вина и уходит на террасу.
В голове крутится столько мыслей, что я не могу себя собрать. Пишу Алине, что, скорее всего, я скоро вернусь. И почему я раньше не задумывалась, что помимо Платона есть и его родители, которые не спустят мне такой косяк. Он, может, и способен меня по-настоящему простить, в конце концов он открыто заявляет о своих чувствах, но вот они. Бросаю взгляд на террасу и сквозь шторы вижу, что Екатерина Дмитриевна разговаривает по телефону и беспрестанно ходит по террасе. А я ей даже тапочки не предложила. Хотя у нас их и нет. Может, вынести ей её сапоги? Впрочем, там тёплые полы, но они могут быть мокрыми. Она даже пуховик не надела. Замёрзнет же.
По моим ощущениям, она курит на террасе вечность. Точно уже сигареты три скурила и всё разговаривает и разговаривает. С
