что сбежать. Как без него будут Лорд и Обед? И что с друзьями? А Полина… Ей, наверное, страшно. Она ведь так и не написала на почтовый ящик, который Барс то и дело проверял. А может быть, она вообще не поверила. И считает мертвым, как все остальные.
Барс видел по телевизору многочисленные репортажи об авиакатастрофе и смерти всей семьи Сперанских. И ему самому было не по себе, когда о нем говорили, как о мертвом. А когда он увидел кадры с кладбища, то и вовсе едва не сошел с ума. На похоронах были одноклассники и друзья. Их снимали издалека, но Барс отчетливо видел Леху и Вала. А еще — Полину, которая стояла чуть в стороне с таким лицом, будто весь мир рухнул.
Это были лишь несколько кадров, снятых оператором издалека, но сколько в них было боли. Барс вскочил с места и, зарычав, начал бить кулаком по стене. До крови. Синеглазка не поверила. Наверное, решила, что его сообщение — розыгрыш. Или вообще не дошло. Мало ли что случилось?
Перед глазами стояло лицо Полины, в котором читались такие тоска и потрясение, что хотелось выть. Барс бил и бил кулаком, пока на стене не появилась кровь. И только тогда бессильно опустился на диван и закрыл голову руками. Он никогда не думал, что станет заложником прошлого собственного отца.
Как же он его ненавидел в эти часы! Просто до изнеможения! Сначала он маму у него забрал, теперь — любимую девушку. Всю жизнь забрал1 все испортил!
Хотелось найти Старика и вмазать ему по роже. Почему он, Барс, должен расплачиваться за его ошибки?! Старик наживался, подставлял людей, творил, что хотел, а теперь его дети должны расхлебывать?! Какое же он дерьмо!
В тот вечер Барс хотел сбежать. Четко решил для себя, что должен свалить, пока не поздно. Вернуться в родной город, отыскать друзей и Полину, все объяснить… Но не вышло. В его комнату без приглашения зашел Старик. Может быть, он почувствовал, что сын хочет сбежать. А может быть, просто хотел отыграться на нем. В итоге они поругались. Стояли друг напротив друга и кипели от ярости. Старик к тому же еще и выпил — стал агрессивнее.
— Я твой отец. И ты будешь делать все, что я тебя сказал. Усек? — спросил он с угрозой в голосе.
— Да какой ты мне отец? — усмехнулся Барс. — Угомонись, Старик.
— Я сказал — будь почтительнее.
— Пошел ты.
Барс получил по лицу — не кулаком, а ладонью. От оплеухи загорелась щека. И душа — тоже.
— Ты ведь меня ненавидишь, Старик, — продолжал Барс с вызовом. — Зачем с собой взял? Пусть бы грохнули. Какая тебе разница?
Старик смотрел на сына глазами, которые казались красными из-за воспалённых сосудов. Презрительно смотрел — по крайней мере, так казалось парню.
— Да жалко мне тебя, малолетку. И рот свой сейчас открывать не смей. Иначе по стене размажу. — Старик не шутил.
— Ты ведь нормальный отец, — неожиданно для самого себя сказал Дима. — К дочерям относишься иначе. Любишь их. А я у тебя как боксерская груша. Почему?
— Потому что девочек родила не шалава, а нормальная женщина, — выдал вдруг тот.
Старику не стоило говорить этого. В висках словно сотня барабанов забило, а воздуха стало не хватать. Внутри будто порвалась последняя цепь, которая сдерживала эмоции. Боль, гнев, ненависть. Обиду — старую детскую обиду, с которой Барс прожил всю жизнь.
— Значит, моя мать шалава? — тихо спросил он, и его грудная клетка тяжело поднималась и опускалась от переполняющих эмоций, а на скулах горели красные пятна. — А зачем ты сделал ее своей любовницей, дорогой папочка? Сначала задаривал подарками, возил всюду, обещал жениться. А потом кинул, когда она забеременела. Я ведь все знаю, папуль. Знаю, как ты дал ей бабки на аборт. Как узнал о том, что она не стала его делать и решила родить меня, потому что срок был поздний. Как сказал, что помогать не будешь, потому что ребенка она нагуляла. Мне обо всем еще в детстве рассказали.
— Закрой рот или пожалеешь, — произнес Старик неожиданно холодным голосом. Его глаза остекленели. Он не хотел это слушать.
— Она ведь потом пить начала из безысходности, — продолжал Барс, словно не слыша отца. — Потому что тебя, урода, любила. А ты уже с ее подружкой по курортам гонял. А потом женился. Где ты был, папочка, когда она бухала с утра до ночи, а я был ребенком? Развлекался? Радовался жизни?
Старик замахнулся, чтобы ударить его, но Барс не позволил сделать этого. Перехватил его руку. И наверное только тогда Старик понял, насколько сын сильный.
— Больше на меня руку не поднимай. Не позволю, — процедил сквозь зубы Барс. — А если нужно будет, вмажу так, что не встанешь.
Сперанский опустил руку, опаляя сына странным взглядом. Оценивающим.
— А ты все же с характером, щенок, — усмехнулся он. — Но только посмей ударить отца — зашибу.
Барс хрипло рассмеялся.
— Старик, да ты фантазер! Нет у меня никакого отца! Это теперь ты мне говоришь, что мой отец. Да мне сейчас плевать, кто ты. Ты никто. Ты мразь, из-за которой я прежней жизни лишился! Мне раньше отец нужен был. В детстве. Когда мать уходила и меня одного на два дня оставляла. А мне приходилось жрать остатки хлеба. Или слипшиеся макароны из кастрюли выковыривать. Или когда она алкашей к нам домой приводила и меня били, потому что я болел и ревел, им мешал. Или когда в школу не с чем было идти, и соседи собирали портфель из жалости.
Лицо Старика оставалось непроницаемым, а кадык дернулся.
— А знаешь, когда больше всего нужен был? — глухо спросил Барс, глядя сквозь отца — он словно видел картины из прошлого. — Когда я домой пришел после школы, а она… висела… И… — Он начал задыхаться. — В своем платье, которое… которое ты подарил. А на столе моя фотка и записка: «Сыночек, прости». Я увидел и убежал, потому что… потому что страшно было. И кричал так, что весь подъезд слышал. Только ты не слышал.
Отец опустил глаза. Впервые за все время не выдержал взгляда сына, блестящего от слез.
— Вот тогда бы мне нужен был, папуль, — продолжал Барс, резким движением вытерев глаза.
