class="p">Нико и Эй Джей в унисон восклицают: —
Что? Броуди рыдает и опускается на колени.
Магда стоит в другом конце комнаты и смотрит на меня. Ее взгляд не отрывается от моего.
«В детстве он был диким», — сказала она. — «Я боялась, что из него вырастет плохой человек».
Она тоже знала. Все знали, кроме меня.
Слезы наворачиваются на глаза и стекают по щекам. Я разворачиваюсь и убегаю.
Я еду слишком быстро, но мне все равно. Я хочу как можно скорее уехать из этого дома. Не могу больше находиться рядом с ним. Мне нужно уехать из города, из округа, может быть, даже из штата.
— Я могла бы переехать во Францию, — шепчу я, не обращая внимания на слезы, стекающие по щекам. Из-за дождя и слез мне плохо видно дорогу через лобовое стекло, но и это меня не волнует. — У меня достаточно денег. Я могла бы сегодня сесть в самолет и больше не возвращаться. Могла бы начать все сначала. Снова.
Я смеюсь. Даже для меня самой мой смех звучит безумно.
Я на взводе. Машина входит в поворот, я бью по рулю и кричу на себя.
— Возьми себя в руки! Ты лев! Ты тигр!
Ты дура, которая влюбилась в человека, разрушившего твою жизнь.
С моих губ срывается всхлип. Я зажимаю рот кулаком, чтобы заглушить его.
Позади на шоссе появляются фары. Они отражаются в зеркале заднего вида и на мгновение ослепляют меня. Я щурюсь и прикрываю глаза рукой. Машина подпрыгивает на неровном участке дороги, и я резко поворачиваю руль, чтобы выровнять ее.
Фары позади меня мигают. Машина подъезжает ближе, и фары мигают снова.
Это «Тесла» Броуди.
Сердце бешено колотится, я жму на газ. Мой «Лексус» с ревом срывается с места. На этом участке шоссе Пасифик-Коуст, где дома огромные и стоят далеко друг от друга, машин немного, но как только я въеду в центральную часть города, будет не протолкнуться. Я должна оторваться от него до этого.
Я больше никогда не хочу видеть этого ублюдка.
И вдруг – откуда ни возьмись – посреди дороги появляется собака. Большая белая собака стоит неподвижно и смотрит на меня испуганными глазами, пока я несусь прямо на нее.
Инстинкт берет верх.
Я резко жму на тормоза. Они блокируются. На мокром асфальте шины теряют сцепление с дорогой. Машину заносит. Я резко выворачиваю руль в противоположную сторону, отчаянно пытаясь выровнять машину, но она не слушается. Я несусь по темному дождливому шоссе, вцепившись в руль, сердце колотится как бешеное, а в горле застрял крик ужаса.
Собака убегает и исчезает из виду.
Сквозь лобовое стекло проступает край шоссе, он приближается. За ним не видно ничего, кроме черноты, бушующего океана и дождя.
Обрыв.
Я пролетаю прямо над ним и оказываюсь в ночи.
Мой крик ужаса вырывается наружу и эхом разносится вокруг, словно финальный реквием, пока я падаю.
Грейс
— Выше, папочка! Выше!
Отец смеется, стоя по одну сторону от металлических качелей на нашей неровной лужайке.
— Ты взлетишь слишком высоко, кроха! Скоро ты коснешься солнца!
Но когда качели опускаются, а потом снова взмывают вверх, он кладет обе руки мне на спину и подталкивает меня, как всегда, когда я его об этом прошу.
Я кричу от восторга, вытянув перед собой босые ноги, мои длинные волосы развеваются. Солнце светит так ярко. Небо такое голубое. Нет ничего, что я любила бы больше, чем ощущение полета и уверенные руки отца на моей спине.
— Ужин готов! — кричит мама из открытого кухонного окна.
Широко улыбаясь, она машет нам рукой, стоя в проеме между желтыми занавесками в цветочек. Папа говорит, что я унаследовала от нее свою красивую улыбку. И рыжие волосы тоже.
— Сейчас будем, милая! — кричит папа в ответ.
Когда качели снова опускаются, я умоляю: — Еще разок, папочка! Еще разок!
Он смеется.
— Ты же слышала маму, кроха.
Но потом он обхватывает меня руками за спину и толкает настолько сильно, что я взлетаю так высоко, что, кажется, вот-вот коснусь солнца.
Холод.
Электронный писк.
Запах антисептика, от которого щиплет в носу.
Боже, как же я ненавижу этот запах.
Не холод и не писк, а именно запах наконец заставляет меня открыть глаза, хотя мне хочется вечно лежать здесь, в этой непроглядной тьме. Я должна выяснить, чем вызван этот кислотный запах, и избавиться от него.
В поле зрения появляется комната. Белые стены, пол, выложенный белой плиткой, и бледно-голубая занавеска, свисающая с потолка на металлическом карнизе с кольцами. На стене напротив меня висит телевизор с плоским экраном. Веки у меня тяжелые, такие тяжелые, что невозможно держать их открытыми больше секунды, поэтому я позволяю им закрыться под действием силы тяжести.
Через некоторое время кто-то произносит: — Мисс Стэнтон? Мисс Стэнтон, вы меня слышите?
Огромным усилием воли я заставляю разлепить веки. Надо мной склоняется пожилая женщина и смотрит на меня добрыми карими глазами. Она крупная, в розовом медицинском халате, ее волосы цвета соли с перцем собраны в неопрятный пучок. На шее висит золотой крест на цепочке, поблескивающий на свету.
У меня странное ощущение дежавю, как будто я уже была здесь, вот здесь, лежала на спине в незнакомой комнате, а надо мной склонилась та же женщина и смотрела на меня с сочувствием.
— Мисс Стэнтон, вы в больнице. Вы попали в аварию. Вы меня слышите?
Авария. Я попала в аварию.
Эта мысль слегка тревожит, но у меня пока нет сил по-настоящему испугаться. Пока достаточно того, что мне не больно. По крайней мере, это хорошая новость. Меня успокаивает отсутствие ощущений в теле.
Теперь, когда я об этом думаю, единственное, что болит, – это голова. Во рту пересохло, и я шепчу: — Воды.
Медсестра кивает, на мгновение исчезает из поля моего зрения, а затем возвращается с маленьким белым стаканчиком с гибкой соломинкой. Она помогает мне пить через соломинку, придерживая меня за шею.
— Я позову врача, — говорит она, когда я заканчиваю пить. — Он будет рад, что вы наконец пришли в себя.
Наконец? — думаю я, снова погружаясь в полусонное состояние.
Я не хочу знать, что она имеет в виду.
Минуту или неделю спустя мужской
