загадочное мясо на конце вилки.
— Если вы сможете с уверенностью сказать, что это за животное, я подумаю о том, чтобы это съесть. А пока – нет, спасибо.
Каддлби машет вилкой у меня перед носом, как будто я непослушный малыш, которого она пытается подкупить конфетой.
— Ну же. Если вы не будете есть, я расскажу доктору Голд, что вы видели смурфиков и гремлинов по всей комнате.
Я сверлю ее взглядом.
— Это шантаж.
Она мило улыбается мне в ответ.
— Таковы правила, детка. Ешьте, а то я сообщу, что у вас галлюцинации, и вам придется остаться здесь со мной и нашей изысканной едой еще на какое-то время.
Я бросаю на нее испепеляющий взгляд, но медсестра и бровью не ведет. Тогда я беру вилку, засовываю в рот отвратительный кусок мяса и жую.
— По-моему, это крыса, — говорю я с набитым ртом.
Каддлби какое-то время смотрит на меня, не отводя взгляда, пока я не проглатываю, а потом спрашивает: — Сегодня есть что-нибудь новенькое?
Она имеет в виду мою память. С тех пор как я очнулась после наркоза, воспоминания о детстве возвращаются урывками, как в старых кинокамерах с ручным заводом, проецируя в моей голове дрожащие черно-белые картинки.
По словам специалиста по восстановлению памяти, которого мне назначили в больнице, новая травма могла открыть старые нейронные пути и высвободить давно забытые воспоминания. Он также предположил, что моя амнезия могла быть психогенной – то есть вызванной стрессом, а не повреждением тканей, – но больше не высказывал эту гипотезу, увидев мой убийственный взгляд.
— У меня был кот по кличке Скуби, — отвечаю я. — Маленький, лохматый, рыжий, с хриплым мяуканьем.
Я не добавляю, что любила этого кота с яростной, слепой преданностью ребенка и плакала, когда вспоминала, что его сбила машина прямо перед моим домом, когда мне было одиннадцать.
Мы с Каддлби сидим молча, пока она не говорит: — Он все еще там.
Мое сердце бешено колотится. Пытаясь унять внезапную дрожь в руках, я медленно кладу вилку на поднос.
— Вызовите полицию.
Она вздыхает.
— Это общественное место ожидания. Он не делает ничего такого, из-за чего у него могли бы возникнуть проблемы, и никому не мешает…
— Он мешает мне!
Мы молча смотрим друг на друга. Не упоминая больше о Броуди, который, по словам медсестры, уже пять дней не выходит из приемной, она переходит к более безопасной теме.
— Твои подруги тоже хотят тебя увидеть. Блондинка с очаровательным малышом сегодня ушла домой, но другая, брюнетка с красавцем-мужем, – они же знаменитости, да? Охрана не пускает журналистов на территорию, но репортеры ползают по всей парковке.
— Кэт, — глухо говорю я.
— Она вернулась. Взбесилась, когда узнала, что ты по-прежнему никого не хочешь видеть. Остальные медсестры ее боятся. — Она тихо смеется. — Она та еще заноза. Маленькая, но бойкая. Боюсь, она выломает двери в отделение интенсивной терапии!
Я отворачиваюсь и смотрю в окно. На улице пасмурно, небо серое, как графит. Такое же холодное и безжизненное, как моя душа.
В каком-то смысле я даже рада, что ко мне не пускают посетителей, потому что знаю: как только я увижу девочек, я сорвусь. А я пока не готова к этому. Сначала мне нужно кое-что сделать. Как только меня выпишут из больницы, я сразу пойду в полицейский участок и подам заявление.
Я точно знаю, что в Калифорнии нет срока давности за убийство.
— Не могли бы вы ей передать…
— Что передать? — грубо спрашивает голос из дверного проема.
Там стоит Барни, его почти не узнать в мятой одежде, с недельной щетиной на щеках и темными кругами под глазами. Рукава его рубашки закатаны, обнажая предплечья, покрытые загадочными татуировками от внутренней стороны запястий до локтей, где они исчезают под рукавами.
Они в точности повторяют татуировку на груди Броуди.
Вздрогнув, медсестра Каддлби быстро вскакивает.
— Вам нельзя здесь находиться! Уходите!
— Я не уйду, пока она меня не выслушает, — говорит Барни.
Мое сердце бьется так сильно, что мне трудно дышать.
— Охрана! — зовет медсестра.
— Подождите, — произношу я, — впустите его. Все в порядке.
Медсестра смотрит на меня, изучает мое лицо, а затем спрашивает: — Он ваш близкий родственник?
Мы с Барни переглядываемся. Наконец, с бешено колотящимся сердцем, я киваю. Она оглядывает Барни, прищурившись, явно не веря мне, но не может выгнать его, раз я сказала, что это так.
— Я буду снаружи. У вас десять минут.
Она быстро проходит мимо Барни, огибает его, выходя из палаты, и останавливается у поста медсестры в коридоре. Она не сводит с него глаз, пока тот медленно входит внутрь.
Барни останавливается у изножья моей кровати и смотрит на меня.
— У тебя не десять минут, а шестьдесят секунд, — выпаливаю я, — так что постарайся уложиться.
Он слегка улыбается и говорит: — Не могу передать, какое облегчение я испытываю, видя тебя, Ангелочек. Выглядишь ужасно.
— Ты выглядишь еще хуже. Время идет.
Барни тяжело вздыхает, проводит рукой по голове и начинает говорить, его голос звучит грубо, как будто он проглотил горсть гравия.
— Броуди было двадцать два, когда он присоединился в группу, сразу после колледжа. Сначала я думал, что он просто очередной поверхностный богатенький сынок, который учился за счет папочки, у которого денег и баб было больше, чем он знал, что с ними делать.
Я краснею. Барни продолжает, не моргнув глазом.
— Но он был серьезнее, чем казалось. Много работал, был больше, чем кто-либо другой, предан идее создания хорошей музыки, у него были четкие приоритеты. — Голос Барни становится тише. — Но была и темная сторона. Большую часть времени он держал ее под контролем, но каждый год, в один и тот же день, она вырывалась наружу.
Я сглатываю и скрещиваю трясущиеся руки на груди.
— После трех провальных Дней святого Патрика подряд – пьяных выходок, драк с парнями вдвое крупнее его, после которых он оказывался в больнице, – я заставил его рассказать, в чем дело. История, которую я услышал…
— Ты хочешь, чтоб я его пожалела? — с отвращением перебиваю я. — Он сказал тебе, что мой отец остался почти без головы? Что его тело и тело моей матери так сильно обгорели, что власти несколько дней не могли их опознать? Что я проползла почти
