ее стройного тела. Голые длинные ноги. Упругая попка. Соски затвердели от холода и отчетливо проступают сквозь тонкую ткань. Каждый раз, когда она наклоняется, выжимая тряпку, вырез футболки сползает, открывая вид на ложбинку между грудей.
Соня ничего не замечает.
А меня ведет.
Я стараюсь не смотреть. Честно. Но взгляд то и дело соскальзывает. Приходится с силой сжимать кулаки, чтобы отогнать непрошеные мысли.
Сосредоточься, Соколов. Ты тут не для этого. Надо заканчивать этот бардак и валить спать. В садик только через двое суток, и я планирую провести их в горизонтальном положении.
– Страховка на квартиру есть? – спрашиваю, просто чтобы нарушить неловкое молчание.
– Какая страховка? – удивленно хлопает она ресницами. – Я даже не знала, что так можно…
Ну конечно. Мысленно закатываю глаза. Эта девчонка живет в каком-то своем мире, где единороги какают радугой.
– Соседей снизу не затопила, надеюсь? – продолжаю допрос.
– Не знаю… – она испуганно прикусывает губу. – Думаешь, стоит сходить проверить?
– Позже, – отрезаю я. – Сначала тут разберемся. Если бы у них с потолка лило, уже прибежали бы с криками.
– Тоже верно.
– Ладно, хватит рассиживаться, – мой голос звучит грубее, чем я планировал. – Сильнее выжимай! – командую, видя, как она жалко мнет в руках тяжелое махровое полотенце. С нее самой воды течет больше, чем с этой тряпки.
– Я стараюсь! – огрызается Соня, откидывая мокрую прядь с лица. – Не у всех бицепсы размером с мою голову!
– Меньше болтай, больше работай.
Я забираю у нее мокрую тряпку, скручиваю ее в жгут одним движением. Вода хлещет в ведро. Соня смотрит на мои руки и, кажется, залипает.
– Чего замерла? – спрашиваю, не поднимая головы.
– Ничего. Просто… ты сильный.
– А ты мокрая и замерзшая. Иди переоденься, пока пневмонию не схватила. Я добью здесь.
– Нет, я помогу! Это же моя квартира. И мой косяк.
Упрямая. Губы уже синие, кожа покрылась мурашками, дрожит как осиновый лист, но тряпку из рук не выпускает.
– Ты сейчас в обморок упадешь, а мне тебя потом откачивать. Иди переоденься. Это приказ.
Девчонка хочет возразить, открывает рот, но натыкается на мой тяжелый взгляд. Фыркает, подскакивает на ноги, задевая ведро. Брызги летят мне в лицо, зараза!
Чудачка топает в спальню. Я остаюсь один в коридоре. Вытираю лицо предплечьем. Оглядываюсь. Вроде основную массу воды собрали. Осталась только влага на стыках.
В квартире стоит тишина. Странная такая. Глухая.
Чего-то не хватает.
Я замираю, прислушиваясь.
Лай.
Не хватает этого чертового лая!
– Соня! – кричу в сторону спальни.
– Что? – Она выходит, натягивая на ходу сухую толстовку. – Я быстро, видишь?
– Где собаки?
Она застывает, держась за край толстовки. Медленно опускает руки. Оглядывается по сторонам. Заглядывает на кухню. В комнату.
– Они… они здесь были. Бегали. Мешались под ногами, пока мы…
Ее глаза расширяются. Она переводит взгляд на входную дверь.
Та приоткрыта.
Щель сантиметров в десять. Я, когда влетал сюда, не захлопнул ее до конца. А замок у нее раздолбанный, как и вся сантехника в этом доме. В суматохе, пока мы воевали с потопом, никто из нас не обратил на это внимания.
– Твою мать… – шепчет Соня, бледнея. – Мася! Дик!
Она срывается с места, вылетает на лестничную площадку.
– Дик! Мася! Ко мне!
Тишина. Пустой лестничный пролет. Никого.
Я выхожу следом, вытирая руки о штаны. Сердце делает неприятный кульбит. Огромные собаки. Без намордников. В подъезде, где живут дети и старики. Если они сейчас кого-то цапнут…
– Они убежали… – голос Сони срывается на визг. – Ваня, они убежали! Если они вышли на улицу… Дик может испугаться машин…
– Спокойно, – я хватаю ее за плечо, встряхивая. И сам замираю…
Медленно поворачиваю голову, смотрю на свою дверь. Она тоже приоткрыта. Совсем чуть-чуть.
Холодок пробегает по спине. Не от сквозняка. От ужаса.
– Поля… – выдыхаю я.
Дочь. Она осталась одна. Я выскочил, даже не подумав закрыть замок, потому что думал – это на секунду.
Мы с Соней переглядываемся. В ее глазах я вижу отражение своего собственного страха.
Не сговариваясь, мы ломимся в мою квартиру. Я дергаю дверь, она с грохотом ударяется о стену.
– Полина! – кричу, сердце ухает где-то в районе пяток.
Влетаю в прихожую. Пусто. Тихо.
И вдруг со стороны кухни доносится странный звук. Чавканье? Стук металла о металл?
Я делаю два огромных шага, преодолевая коридор, и застываю в дверном проеме кухни. Сзади в меня врезается Соня, хватаясь за мою поясницу.
Картина, которая открывается перед нами, достойна того, чтобы ее напечатали на обложке журнала «Родительский провал года». Или «Юный дрессировщик».
Моя кухня разгромлена. Не в смысле, что все сломано, а в смысле – повсюду следы преступления.
На кухонном гарнитуре рядом с плитой, прямо попой на столешнице, сидит моя трехлетняя дочь. Она забралась туда, где ей категорически запрещено быть.
В одной руке у нее половник. В другой – крышка от сковороды, которую она держит как щит.
А внизу, у шкафов, сидят эти два чудовища.
Огромный стафф и лохматая лайка. Сидят смирно, как в цирке, задрав морды вверх и виляя хвостами с такой амплитудой, что, кажется, сейчас взлетят.
– Ешьте, собаськи, куфайте! – звонко командует моя дочь.
Моя маленькая принцесса этим самым половником, с которого капает подлива, кормит их по очереди. Зачерпывает прямо из сковородки с тушеным мясом кусок говядины и шлепает его на пол.
– Шмяк! – еда приземляется на плитку.
– Мася, ам! – командует она, и стафф аккуратно слизывает мясо. Поля снова ныряет половником в сковородку и проделывает тот же трюк. – Тепевь Дик, ам!
Лайка послушно принимает свою порцию.
– Полина! – рявкаю я так, что собаки поджимают уши и приседают.
Дочь вздрагивает, роняет половник. Он с грохотом летит на пол, разбрызгивая во все стороны жирную подливу. Поля поворачивается к нам. Ее лицо, руки и пижама с единорогами перемазаны соусом. Но сама она сияет, как начищенный самовар.
– Папа, Няня, смотлите! – радостно вопит она, игнорируя мой тон. – Собатьки в гости пвишли! Они говодные были! Я их ковмю!
Я смотрю на это немое кино: на свою дочь на кухонном гарнитуре, на двух здоровенных псов, жрущих мою еду, на ошарашенную Соню рядом. И чувствую, как у меня начинает дергаться глаз.
Твою ж мать.
