так заворожило меня.
Значит, эта массивная, несомненно мерзлая стена пронизана трещинами — талыми путями, по которым крадутся неустойчивые, незримые струи. Капля за каплей они создают озерца и поддерживают с ними связь по разветвленной сети таликовых трещин. И похоже, что зимой озерца промерзают не полностью. Во всяком случае, за таличок под ними я ручаюсь.
Мы сели на лошадей и двинулись дальше. Неожиданно начались луга. Трава казалась жесткой, однако лошади, разбираясь в ней, несомненно, лучше нас, а может быть просто стосковавшись по настоящему корму, жадно хватали ее, жевали на ходу, тряся головами, и поспешно догоняли ушедших вперед.
У перехода через небольшую речку, впадающую в Аллах-Юнь, мы увидели избушку, обычную, бревенчатую, с вырезанным в бревнах маленьким квадратным окошечком. Помня о близости редкостных лугов, решили здесь заночевать.
Володя занялся хозяйством. В последние дни ему приходилось это делать, хотя обязанности повара не совсем его радовали, и делал он все со смущенным и недовольным выражением лица, но я на это теперь не обращала внимания: я знала, что, по мнению мамы, это необходимо для утверждения серьезности дела.
Наш конюх-проводник Семен Иванович, человек немолодой, с седым ежиком волос и глубокими усталыми глазами, взял ружье, и только мы развьючились, отпустили лошадей, как послышались выстрелы, и он появился, держа в каждой руке по нескольку белых куропаток.
Володя покосился на куропаток.
— Ты чего? — спокойно сказал Семен Иванович. — Я тебе их и не доверю. Сам все сделаю. А ты учись, все небось пригодится. И кашу научись наконец варить, а то я еще раз погляжу и заберу от тебя это дело. Думаешь, твою кашу есть приятно? А начальница мне часть твоей зарплаты передаст. Верно? — Он подмигнул мне.
Никакого впечатления на Володю эта угроза не произвела, и ничего в ответ не последовало.
Вечер был обычный, на маленьком, прибитом к стене столике — свечи. Раскаленная докрасна железная печка дрожит от упругих вихрей бешеного пламени. Удобств в житейском понимании у нас маловато. Спим мы на голых досках, спальные мешки тонки, как блины. Рубить ветки некогда, да и нет их, ели встречаются редко, а у лиственницы ветви высоко. Усталость всегда очень велика: каждый день у нас позади несколько десятков километров пути, крутые тропы, два-три перевала и несколько бродов.
Но что такое комфорт? Совокупность бытовых удобств? Не только. Я прочитала как-то у Даля, что комфорт — это удобство, приволье, домашний покой. Но если дом наш, хотя и временный, — мир наш, то покой в этом мире и приволье в нем — наш комфорт.
Утром пришло ко мне ощущение чего-то необычайно радостного. Я вскочила, выхватила потник из окошка и… замерла. В черной раме возникла картина свежего, ликующего таежного утра. Солнца еще не видно, но лучи его уже сидят на гребнях гор и вот-вот готовы соскользнуть вниз, как на салазках, а ручей полон холодной голубизны и чуть-чуть прикрыт туманом. Золотые лиственницы беспечно разбрасывают по ветру свои сыпучие одежды, и красные гроздья-цветы рябины затаенно висят среди подмороженных и уже почти коричневых листьев. И каждый куст ивняка обряжен по-своему. Где-то высоко вверху сияет крошечный кусочек раннего неба.
Иду умываться к ручью и вижу, как мое лицо в воде смешливо морщится от сбегающихся и разбегающихся струй. Желтая трава смерзлась, сжалась комочками, и нога в сапоге мягко продавливает ее, еще неустойчивую, податливую твердость. Вот и дохнула тайга морозным приветом!
Среди радостей, которые даны человеку в жизни, радость бытия в природе далеко не последняя.
Кто-нибудь, наверное, назвал бы эти наши избушки жалкими. Я никогда не назову. Нет жалких избушек, любой приют прекрасен. А как живописны их замшелые двери и выгоревшие травы на крыше!
Кто-то, может быть, назвал бы и наших лошадей, этих небольших, часто шершавых от засохшей грязи, добросовестных милых тружениц, жалкими. Я не назову. Они умны и отдают все свои силы на наше, на любое дело, которое им поручат. Они прекрасны в доверии к человеку и в стремлении ему служить.
ДЕКОРАЦИИ «ТЕАТРА»
Мы спустились вниз к реке. Низко летали утки. Было пасмурно и ветрено. Постепенно тропа становилась болотистее, уже хлюпала под копытами вода, и лошади почему-то стали спотыкаться.
Появились бугры — могильники, они чернели своими округлыми бестравными торфяными «спинами», как лежащие в траве моржи. Потом был диковинный лес пней до двух метров высоты. Впечатление странное. Лес рубили зимой при высоком снеге.
Обогнули небольшое озерко с плоскими берегами, заросшими осокой и хвощом. От озерка шло понижение, вроде ровика, заполненное водой. Рядом еще такое же озерко, и тоже, уже во все стороны, линиями, трещины, заполненные водой.
Тут и там на поверхности земли небольшие просадки, вроде неровных блюдец в траве, где заболоченные, где обманчиво сухие, размером в пять — двенадцать метров.
Все необычнее пейзаж, как будто кто-то решил показать нам здесь, на что способна вечная мерзлота; высокоствольный лес стоял на полметра в воде — чистой, холодной. В воде ярко отражались надломанные преломлением света деревья, и казалось, они вот-вот вылезут на берег.
Поверхность около леса и на лужке перед ним осела так, что стала почти на одном уровне с водой старицы, длинной и изогнутой, затерявшейся в тростнике. Старица кое-где с обвалившимися краями: подтаял лед, лежавший в берегах. Деревья в этих местах наклонились во все стороны.
Склон долины был вогнут и вместе с нижней частью террасы образовал амфитеатр — громадную чашу, постепенно оседающую и переходящую в бугристую поверхность, на которой бугры диаметром до пятидесяти метров, похожие скорее на бесформенные развалы грунта, окружены глубокими ямами, и если считать со дна этих ям, то бугры достигают двух-трех метров. Все они — и бугры и ямы — испещрены сетью широких, до метра, трещин, раскрывшихся до предела. На буграх шло вторичное пучение — они были покрыты более мелкими полигонами, тоже приподнятыми и стоящими, как бородавки, концентрическими ступенями.
Сразу даже трудно было понять, что развалов таких — множество, слева и справа, и вся поверхность от склона долины до реки спускалась вниз просторным полуцирком и несла все это на своей «спине». Ходить по такой местности, пробираясь между буграми и ямами было совершенно невозможно. Внизу слякоть, проваливаются сапоги, вверху сползает разжиженный грунт. И везде зияли трещины. Во многих буграх по кольцевым каналам с шумом бежали мутные глинистые воды и, будто зная дорогу, деловито сворачивали куда-то по одному им известному маршруту.
Никакой тропы через весь этот хаос, конечно, не было. Она кончилась, как только мы вышли на эту необычную сцену. Пропала. Будто завела и бросила, чтобы
