природе? Реки. Растения. Кровеносная система. Нервы. Река появляется от истоков, становится больше, больше, шире, мощнее, и наконец появляется ствол, корень, устье. Дерево, как и все растения, начинается с корня, со ствола, дальше, выше, выше к сучьям, сучкам, все тоньше и тоньше, как бы уходя в воздух, растворяясь в нем и питаясь от него. Молния, как и река, возникает с самого малого, с центра заряда; ниже, ниже, соединяется с другими, увеличивается, делается мощнее, превращается в ствол и с силой ударяет в землю. То есть ветвистость присуща всему живому и неживому. А так ли уж далеко живое от неживого? И то и другое — электроны, атомы. В машине природы запрограммировано все.
А дождь вдруг стих. Он превратился в мелкую сетку, водяную вуаль, и вода стекает по моим плечам и рукавам струями. Это уже не дождь. Гроза продолжается, но теперь сзади.
Ветер остался с нами. Он идет от нас, и поэтому при большой его силе гром почти неслышим. Только содрогание земли, вспышки и озарения где-то позади. От вспышек светлеют деревья, и кажется, что мы со своими темными от дождя вьюками и лошадьми, намученными ногами и руками вступаем за кулисы той же грандиозной эпической постановки, которую все еще снимает невидимый режиссер…
Под редкими уже вспышками желто-белых молний подошли к самой реке. Река, шипя и булькая, занимает на берегу все ямки и углубления под корнями и среди палых листьев.
Надо бы переправляться. Может быть, там зимовье. Никаких следов, его, однако, не видно. Надо вынуть карту, посмотреть, может, есть переправа, перевоз. Но вынуть карту в намокшей одежде очень трудно.
Проводник сошел с лошади и, нагнувшись, стал всматриваться в урез воды. Вода сантиметр за сантиметром шевелящейся полой захватывала берег с тихой поспешностью.
И вдруг сзади, почти рядом с собой, я увидела какую-то избушку.
— Семен Иванович, избушка!
Обычная, старая, каких мы встречали много, давно брошенная таежная избушка. Бывают ли подарки лучше?
В избушке пахло застоявшимся холодом, нежилой тишиной. Мы собрали разбросанные по полу дрова, затопили печку. Запах и треск горящих поленьев вытеснили все. Стало тепло, и незаметно в избушке возник наш постоянный привычный дом.
САМОРОДОК
Только я вышла из конторы, за стеной которой происходило собрание, и завернула за угол дома, как почти сразу попала в каньоны русловых разработок. И вдруг:
— Гражданочка, можно вас на два слова?
Шепот таинственный. Старатель с белой тряпкой на голове заговорщически манит меня дальше, в джунгли терриконов, и я иду. Под ногами очищенное днище реки. Останцы нетронутой породы возвышаются стенами разрушенного замка. Боязливо озираясь, он вытаскивает красную тряпку, опять оглядывается, наконец разворачивает ее полностью и поднимает на ладони какой-то темно-желтый грязный кусок.
— Что это?
Смотрит хитро. Потом говорит иронически:
— Не знаете? Золото. Дешево отдам.
— Зачем оно мне?
— Зачем золото людям? Мы за него работаем.
Любовно хлопает по куску:
— Вы что, не видите? Это же самородок.
Никогда не видела самородков. И не знала, что они такие неказистые и грязные. Во мне даже не пробуждается чувства любования, какое бывает при виде сверкающего благородного металла. На золото этот комок никак не похож.
— Зубы, — шепчет он, гипнотизируя меня черным правым глазом. На левом у него большое перламутровое бельмо. — На зубы на всю жизнь хватит.
Я смеюсь:
— У меня зубы хорошие.
— Гражданочка, вы задаром получаете этот кусок, задаром.
Он называет цену, довольно большую, но, возможно, для такого куска и невысокую. Ему явно хочется сплавить этот кусок.
— Кольца, брошки, серьги, что хотите, вы разбогатеете, — продолжает он уговоры, непрерывно оглядываясь. — Вы приедете, продадите и знаете, сколько вы наживете?
— Хватит, — говорю я резко. Мне золото не нужно. Сдайте его в кассу.
Парень свистит и сдвигает кепку на лоб:
— Здрассьте.
Я ухожу. Иду к Володе, который проходит шурф на небольшой натечной терраске. Вдруг Володя спрашивает:
— А почему он скрипит — лед?
Беру в руки и ломаю кусок льда. Он ломается, как тянучка, но… со скрипом. Пластично тянется, кристаллы отделяются не спеша. Некоторые кристаллы до восьми миллиметров, правильной шестигранной формы, как прижатые друг к другу карандашики.
Проверила — раз, два, десять — скрипит! Какой-то особый лед, особый шурф…
В тот вечер спать мы легли рано.
…Летели лошади, пробивались с сильным ржанием через кусты, ломались ветки, кто-то кричал: «На всю жизнь золотых зубов хватит, на всю жизнь» — и тряс большим мешком, в котором что-то звенело. Я знала — зубы. И двигались, как на конвейере, в какой-то стеклянной витрине неровные и грязные куски — зеленые, желтые, коричневые. И репродуктор хрипел в ухо: «Это все золото, золото…» «Мне не нужно», — кричала я. Лошадей становилось все больше, ржание все сильнее, а потом все они, стуча копытами, ввалились туда, где я была, и полетели на меня, и я проснулась.
Лошадиный топот и ржание и в самом деле заполняли комнату через открытую дверь. Народу — полная «гостиница». Ожесточенно о чем-то спорили. Я узнала голос и крикнула из-за печки, где на этот раз помещалась:
— Всеволод, опять эксгумация?
Он подбежал:
— Ба, ба, какая неожиданность, привет! Рад встрече, разбудили? Прошу прощения, думали, пусто здесь и мы одни…
Я оделась и вышла из-за печки. Всеволод огорчился:
— Ну, зачем? Сейчас все будет тихо. Спите.
— Что случилось, Всеволод? Почему ночью? И сколько у вас там лошадей? Сотни две?
Он весело засмеялся, ероша волосы.
— Поменьше. Совсем мало, пятнадцать.
Мы сели на кровать.
— Дым столбом, земля гудит. Это мы только здесь так, а там ехали тишайше, еле слышно, по три, по два, по одному… Поесть бы надо. Петров, в столовую живо, а? Чего-нибудь мясного, горячего, гуляша, что ли, чего угодно, ведро возьми на всех.
— Опять не ели два дня?
— Вроде этого.
Всеволод стянул сапоги.
— Извините.
Я сказала:
— Я тоже буду извиняться, я сейчас лягу спать.
Он достал из небольшой кожаной сумки бутылку со спиртом.
— Мы все насквозь мокрые: четыре реки, можно сказать, форсировали за ночь.
— Всеволод, секрет?
— Да чего там. Ловили Злоумышленников.
— О! Каких это?
— У нас здесь свои злоумышленники. Похитители золота. Удивляетесь? У нас хоть и не часто, но бывает это. Тысячи честных людей, а два вот таких — и нам работа. От меня о хороших не услышите. Дурачье. Думают, вокруг тайга, так она их скроет.
Он быстро двигался по комнате. Его команда, расположившаяся по кроватям, отдыхала. Уже подбросили дров в плиту, уже стоял чайник, капала и стекала с носика вода. Кто-то входил, кто-то уходил, за окнами кони перебирали ногами. Понукание,
