похлопывание, ржание. В окнах позванивали стекла.
Всеволод пошел за печку, переоделся, вернее, наполовину разделся и повесил одежду на веревку.
— В темноте бродили. Дело такое: кто-то на прииске нашел самородок. Или два, не знаю. Не сдал в кассу пока. Это бывает. Временно держат даже честные люди. Поиграть, помечтать хотят. Налюбуется, натетешкается с ним и сдает. А этот — нет. Продал. Продал какому-то парню, который уже уволился раньше и собирался в «жилуху», домой ехать, на Большую землю. Он решил, что на него поэтому подозрение не падет. Ну, уж и ехал бы, дурак, а то убежал. Почему? Кто-то ему сказал — узнали: самородок у него. Прииск-то вот он — весь на ладони. Знают, что не на чем ему уехать, значит, он здесь. Ехать обычным манером побоялся, убежал в тайгу. Я десять лет хожу здесь по тайге, каждый куст знаю. Мне сказали, и мы собрались сразу. Подвязали лошадям копыта тряпками, не первый раз все это делаем, и наперерез, потайными тропами, каких ни он и никто другой не знает. И те, кто ему путь указал, не знают. Измучились в дым.
— Ну?
— Ну, что? Все в порядке. Прочесали вдоль этих троп все подряд. Насквозь. Вышли ему наперерез, лошади помогали, шли как по воздуху, они давно с нами работают, понимают прекрасно, когда надо тихо. Едут пятнадцать лошадей, на них пятнадцать парней — и как мухи!
— Всеволод, — сказала я лукаво. — Вам чуть-чуть не пришлось меня ловить. Только потайных троп я не знаю, наверное, двигалась бы своим маршрутом, а вы за мной.
— Как это?
Я рассказала о самородке, который мне предлагали купить, и о мешке с зубами, который снился.
— Да, да, — кивал головой Всеволод, — небольшой такой кусок, продолговатый, вензель напоминает, немного похож на сломанный, перекрученный знак доллара.
Всеволод хохотал и ерошил волосы:
— Он, он, это Ухнов, пьяница — страшный. Только нашел-то не он; тот, кто нашел, дал ему продать, а у него ничего не вышло. Продал третий, еще один; а четвертый — тот дурак, что уволился, — купил. И сбежал. Вот того мы и поймали. А этих знаем. Они дома.
Когда принесли из ночной столовой ведро гуляша, все молодцы поднялись, разделись, развесили свои портянки, штаны и рубахи на веревку поперек «гостиницы» и стали ужинать. Ели молча.
Мы с Всеволодом опять говорили до рассвета, пока за окнами четко не стала видна красная рябина.
В тот день мы уезжали с прииска. Собирали свои коробки, мешки, ящики. Выехали поздно, после обеда.
Когда покидали прииск, встретили кавалькаду верховых — Всеволода с его группой. Они спешились. Поговорили о моих делах, о возвращении в Якутск.
Вдруг он вспомнил:
— Да, знаете, самородок-то фальшивый оказался! Вот бедняга парень, все равно ведь получит свое. Он-то ведь не знал, когда покупал. И мы не знали. Знал только тот жулик, который продавал. А этот поедет теперь вместо «жилухи» да без денег в другое место.
Мы тронулись дальше. Нас ждали неизвестные долины и реки, впереди лежала еще не познанная холодная земля со всеми своими тайнами и неожиданными дарами — только смотри и бери. Что-то каждый раз открывается. И с каждым днем все больше и больше.
Всегда жаль покидать увиденные места, везде оставляешь какую-то часть себя, какие то незримые нити, будто все время как кокон я разматывала тончайшие шелковинки души и памяти и они стелились за моими следами. Какой-то брод на реке; утренний сентябрьский лес; расселина в скале, приютившая от дождя: плоский замшелый валун, как метина на безликости узенькой долины, дававший отдых; ствол дерева, засохший, раздробленный, буро-серый от дождей, очень древний, тихонько стонущий на ветру.
Я их оставляю, и кажется, что перед всеми ними я больше в долгу, чем перед своим домом.
Много таких приметных мест у меня. И есть странное ощущение своей причастности к их жизни. Часто вспоминаю о них дома в дождливые ночи и в метель.
НА ПУТЯХ ПЕРВЫХ ЗЕМЛЕПРОХОДЦЕВ
Мы долго шли вдоль берега довольно широкой речки и неожиданно встретили настоящий дом. Не избушку, не зимовье с нарами, а жилой дом, с сенями, коридором, тремя комнатами и гостеприимным хозяином. Когда-то здесь был перевоз, потом его перенесли, а хозяин, бывший лесничий, уже вырастивший детей, остался. Теперь он занимался только охотой и рыбной ловлей.
Седой, приземистый, с массивной головой и добрыми глазами, он вышел к нам из дома, приветственно протягивая руки. Позади у вас был тяжелый путь, и все мы, наверное, выглядели усталыми.
— Остановку, остановку, на пару дней, не меньше, — сказал он утвердительно, оглядывая нас и здороваясь.
На два дня — об этом нечего было и думать: лошадей ждут; но остановиться пораньше и заночевать — от этого отказаться трудно.
Пока Володя с проводником вносили в сени седла и все наше имущество, Арсений Иванович повел меня в комнатку своего младшего сына, только что уехавшего в Ленинград. Комнатка выходила на реку, и были видны дальние громады Тарбаганахского гранитного массива, закрывающего полгоризонта.
На стенах книги. Пол, стол и даже кровать тоже завалены книгами. Для меня хозяин снял книги со стола и кровати, привел комнатку в порядок. Это можно оценить после всех наших «гостиниц» и избушек.
Сейчас хозяин живет один; жена уехала в Управление узнать о самолетах: оба они собирались переезжать в Якутск к старшему сыну.
Я сказала, что мне очень нравится этот дом — такой оазис цивилизации в тайге. Какая же судьба ждет дом? Нет, продавать он не собирается, да и кто же купит? Так оставит, заколотит и все. Может, сын захочет приехать, поохотиться. Да нет, само по себе все здесь, конечно, быстро разрушится.
Он машет рукой — привычка к месту все же есть, это несомненно, даже к такому глухому, и к этому дому, но что поделаешь.
— Я тишину люблю. И людей проходящих. На пути человека повидать — очень много. На пути человек необычный, в нем все раскрыто, не замечали? Не встреть его, он так свое раскрытое дальше и понесет, а к концу пути все створки свои закроет. А самое лучшее у него, когда эти створки раскрыты. Но не такая уж и тишина тут, вон наш самый главный разговорник. — Он кивает на реку. — Слышите, день и ночь перекаты шумят. А лед пойдет, будто сто товарных вагонов над самым ухом гремят. Не приходилось слышать?
Я обратила внимание на ставни. Здесь — ставни?
— Хоть и тайга, а в общем-то большая дорога. Люди разные идут.
— А спокойно?
Он меня понял и ответил неопределенно:
— Всяко было. За
