верхушки общества чем-то вроде владения французским для дворян XIX в. Валерий Максим даже хвалит его за это, ибо тем самым Марий не изменил обычаям предков (II. 2. 3). Поэтому о нем даже в ХХ в. иногда писали как о человеке почти без образования[4], но вряд ли основательно. Прежде всего следует иметь в виду, что мода на греческий была популярна собственно в Риме, однако в городах Лация она прививалась куда медленнее. Гратидий, чьего сына впоследствии усыновит Марий, правда, хорошо знал эллинскую словесность (Cic. Brut. 168), но зато дед Цицерона говорил: кто лучше всего знает греческий, тот и наибольший негодяй (Cic. De orat. II. 265). Что же касается будущего полководца, то он, очевидно, получил традиционное для его среды воспитание[5]. Античные авторы уверяют, что Марий был сведущ в истории и некоторых вопросах права (Cic. Balb. 46–47), хорошо разбирался в предзнаменованиях (Val. Max. I. 5. 5). Не вызывает сомнений, что он усердно упражнялся в верховой езде и обращении с оружием. Вполне возможно, имел представление и о языке эллинов, другое дело, что знал его, по-видимому, посредственно, а позднее демонстрировал свое презрение к грекам и всему греческому из политических соображений — ведь и Катон Старший в свое время поносил «гречишек», но их язык в конце концов учить начал.
Сомнительно также сообщение Плутарха, будто Марий не отличался красноречием и робел перед толпой в народном собрании (Mar. 6. 3; 28. 2–4)[6]. Ему не раз придется произносить речи, и вряд ли он сделал бы столь блестящую карьеру, если бы не умел производить впечатление на слушателей.
Вопрос лишь в том, получил ли Марий риторическую подготовку или пользовался только тем, что дала ему природа. Рассуждения о робости перед толпой и вовсе не стоит воспринимать всерьез. В любом случае вряд ли он был плохим оратором.
Тем временем юность пролетела, и Марий сменил детскую тогу-претексту на мужскую (toga virilis), а затем надел и военный плащ (sagum). Однако о Марии мы впервые узнаем, когда он оказался под стенами Нуманции — города кельтиберского племени ареваков в Центральной Испании, стоявшего на р. Дурий (ныне Дуэро). Плутарх уверяет, будто именно здесь и начал свой ратный путь Марий (Mar. 3. 2). Однако вполне возможно, что это была лишь первая кампания, где тот отличился. Ведь обычно молодые люди шли в армию в 17–18 лет, Марию же в то время было уже никак не меньше 23, и вряд ли он с его честолюбием так долго избегал военной службы. Это дает основания полагать, что арпинат начал служить на несколько лет раньше, и если речь шла об Испании, то весьма вероятно, что первым его начальником был консул 141 г. Квинт Помпей, неудачно воевавший с кельтиберами в 141–140 гг.[7]
Не лучше показали себя и преемники Помпея. В 137 г. ареваки заставили сдаться армию консула Гая Гостилия Манцина и дали ей уйти при условии, что она покинет Испанию. Сенат не признал этот договор и выдал Манцина нумантинцам, но те не приняли его — ведь они отпустили целую армию, а им в возмещение предлагают выместить гнев на одном консуле, который невольно оказался нарушителем своего слова. Но и после этого боевые действия шли для римлян не слишком удачно. Тогда они избрали консулом на 134 г. разрушителя Карфагена Публия Корнелия Сципиона Эмилиана, хотя он уже прежде занимал эту должность, а переизбрание на нее с середины II в. запрещалось. Сципион навел порядок, изгнав из лагеря торговцев, прорицателей, проституток и прочих посторонних, и занялся тренировкой воинов. Античные авторы явно сгущают краски, с удовольствием описывая, как он «сражался» с собственной армией, но никаких сведений о недовольстве и тем более сопротивлении солдат нет — вероятно, они сами устали от беспорядка и бесконечных неудач и с пониманием отнеслись к действиям сурового, но знавшего дело Сципиона. Он, например, нередко приказывал им нести часть поклажи, снимая ее с мулов, но порой во время маршей всадникам приходилось уступать лошадей больным воинам. Сципион был неутомим, того же он требовал не только от воинов, но и от офицеров из своей свиты, которые не раз выслушивали его насмешки за изнеженность. Он совершил несколько походов в окрестности Нуманции и лишил ее всякой помощи извне, а затем его воины, усердно работая, соорудили многочисленные осадные укрепления вокруг города, полностью блокировав его.
«От полководца не укрылось, что Марий превосходит прочих молодых людей мужеством и легко переносит перемену в образе жизни, к которой Сципион принуждал испорченных роскошью и наслаждениями воинов. Рассказывают, что он на глазах полководца сразил врага, с которым сошелся один на один» (Plut. Mar. 3. 2–4). В памяти победителя Карфагена это должно было вызвать воспоминания о собственной молодости, когда он, будучи военным трибуном, точно так же одолел в 151 г. в поединке испанского воина близ города Интеркатии. Но Плутарх рассказывает и другую историю: «Сципион во время осады Нуманции решил проверить, как его солдаты привели в порядок и подготовили не только свое оружие и коней, но и повозки и мулов. Тогда Марий вывел отлично откормленную лошадь и мула, превосходившего всех свой крепостью, силой и послушным нравом. Полководцу так понравились животные, что он часто вспоминал о них» (Mar. 13. 2). Удивляться не приходится — в своем роде это было труднее, чем одолеть в поединке врага, ибо требовало прилежания, внимательности, трудолюбия, которых многим товарищам Мария по оружию явно недоставало. И потому не так уж неправдоподобна история, которую, если верить Валерию Максиму (VIII. 15. 7), любил рассказывать сам арпинат: «Однажды, когда на пиру зашла речь о полководцах и кто-то из присутствующих, то ли вправду, то ли желая сказать приятное Сципиону, спросил, будет ли еще когда-нибудь у римского народа такой же, как и он, вождь и защитник, Сципион, хлопнув лежавшего рядом с ним Мария по плечу, ответил: «Будет, и, может быть, даже он»» (Plut. Mar. 3. 4).
Но как совсем еще молодой воин оказался на пиру у командующего? Конечно, можно это считать знаком особой милости, особенно если учесть слова Плутарха (loc. cit.), что Сципион «заметно отличал» арпината. Однако дело, думается, в другом: обычно люди его положения начинали воинскую службу кем-то вроде ординарцев — контуберналов, которые жили в одной палатке или помещении с полководцем, а потому неудивительно, что и трапезничали они зачастую вместе[8].
В ставке Сципиона Эмилиана было немало известных людей или таких, которые таковыми стали впоследствии — знаменитый греческий историк Полибий; поэт Луцилий;
