Насколько оно цеплялось за своё ошибочное представление о солдате-красноармейце, показывала недооценка и клевета на политработников советской армии. Хотя в начале войны роль комиссара, возможно, и была неопределённой, со времени Курской битвы он всё больше и больше воспринимался бойцами и командирами как опора в борьбе с недальновидными начальниками, бестолковыми бюрократами и духом трусливого пораженчества.
В Германии же комиссаров рассматривали как надсмотрщиков и жестоких фанатиков. Пагубный приказ Верховного главнокомандования от 6 июня 1941 года, по которому взятые в плен комиссары не считались военнослужащими и расстреливались, — одно из следствий этой серьёзной ошибки. Правда, большая часть командующих немецкими армиями и командиров корпусов не исполняла этот приказ и даже обращалась с просьбой отозвать его, тем не менее последствия действия приказа были достаточно плачевны.
В действительности комиссары были политически активные и надёжные солдаты, чей общий уровень образования был выше, чем у большинства советских офицеров. Чтобы получить достоверное представление об их роли, необходимо заглянуть в историю института политических комиссаров в Красной Армии. Первоначально советский офицерский корпус в значительной степени состоял из бывших царских офицеров, которые в глазах большевистского режима оставались ненадёжными. Были также пролетарские офицеры времён Гражданской войны, солдаты без должной военной подготовки и часто без общего образования. В этой ситуации введение института комиссаров являлось логичным шагом: кроме политического руководства он решал те задачи, которые в западных армиях входят в компетенцию командира части, — политическое просвещение, обучение, интеллектуальные и бытовые потребности личного состава. В течение первых послереволюционных лет комиссары во многих случаях были вынуждены учить своих солдат читать и писать. Понятно, что за годы они неизбежно должны были подняться до уровня офицерского корпуса. История Красной Армии и последней войны делает это очевидным.
Теперь комиссар стал объектом постоянной всесторонней заботы и обучения. Кроме политических знаний он получает весьма интенсивный курс военной подготовки. Он должен быть в состоянии самостоятельно решать чисто боевые задачи, поскольку в случае гибели командира части он должен быть в состоянии заступить на его место, политрук роты стать командиром роты, комиссар дивизии — командиром дивизии. Чтобы соответствовать такому уровню требований, корпус политработников, естественно, должен состоять из жёстких людей, преданных власти, и в первой половине войны эти люди, как правило, составляли главную движущую силу советского сопротивления и твёрдо следили за тем, чтобы войска сражались до последней капли крови. Они могли быть безжалостными, но в большинстве случаев они не жалели и себя.
5. Измена в Ставке фюрера
В Верховном главнокомандовании Вермахта невозможно сохранить тайну — Донесение «Вертера» «Начальнику» — Рудольф Рёсслер предупреждает Москву — Красный разведывательный центр в Швейцарии — Кто такой «Вертер»?
Но вернёмся к Курской битве. В наши дни часто высказывается мнение, что победа русских под Курском была логичной и неизбежной. Однако этот тезис базируется на идеологии или пропаганде.
Не существует побед логичных или рассчитанных, заслуженных или неизбежных.
Официальная советская «История Великой Отечественной войны» сама предоставляет этому исчерпывающие доказательства. В III томе мы находим исключительно интересное донесение, которое командование Воронежского фронта, другими словами — Хрущёв и Ватутин, отправили в Ставку после сражения. 7 июля, говорится в нём, успех зависел от одного-единственного обстоятельства — прорвутся дивизии Гота к Обояни или не прорвутся. Фронт 6-й гвардейской армии был смят. За ним стояли только части двух советских танковых корпусов. Приказывать им идти в безнадёжную контратаку или оставаться в обороне? Вот что, согласно донесению, составляло главный вопрос. Какой курс был разумнее в этот кризисный момент? Именно с этого вопроса началась смертельная вражда между Хрущёвым и маршалом Жуковым.
Чтобы остановить немецкий танковый удар, генерал Ватутин, по согласованию с Хрущёвым, приказал 1-й танковой армии зарыть свои машины в землю и таким образом сформировать мощный рубеж противотанковой обороны.
Маршал Жуков, представлявший Сталина в южном секторе советского фронта, напротив, неистово протестовал против такого «неестественного использования и требовал танковой контратаки. Когда Хрущёв и Ватутин отказались, Жуков обратился к Сталину и склонил его на свою сторону. Из Ставки поэтому поступил приказ: контрудар!
Авторы «Истории Великой Отечественной войны» по этому поводу замечают: «Не зная конкретной ситуации, Сталин согласился с позицией маршала Жукова и решил, что невозможно остановить атаки немецких танков огнём с места».
Однако Хрущёв и Ватутин не сдались. Они подключили маршала Василевского и с его помощью смогли убедить Сталина отменить приказ. Танковые корпуса 1-й танковой армии превратились в бронированные доты.
С военной точки зрения, Жуков, конечно, был совершенно прав. Танки строят не для того, чтобы закапывать их в землю. Но в данном конкретном случае преграда из танков и противотанковых орудий на самом деле остановила продвижение немцев.
«История Великой Отечественной войны» цитирует донесение Воронежского фронта в Ставку с полной ссылкой на источник, таким образом фиксируя его для потомства: «Если бы было принято решение наносить контрудар танковыми соединениями, то уже при отсутствии прочного фронта стрелковых войск в полосе шоссе мы быстрее израсходовали бы свои силы, а противник наверняка прорвался на Обоянь, а далее начал бы развивать успех на Курск».
«Наверняка прорвался на Обоянь» — это означало бы победу Гота.
С точки зрения немцев, Курская битва легко могла бы принять совершенно другой оборот. Манштейн, например, в разговоре с командирами соединений и частей в Харькове за четыре недели до наступления обсуждал вопрос, не лучше ли, принимая во внимание известные приготовления русских к наступлению немцев с севера и юга, отказаться от старой тактики на окружение и вместо этого ударить по курскому выступу в его самой слабой точке — то есть фронтально — и, осуществив вклинение, затем развернуться вправо и влево.
Старшие командиры Манштейна с энтузиазмом встретили предложение. Но очевидно, его отверг Генеральный штаб сухопутных войск. Сам Гитлер, который ещё со времён кампании во Франции проникся огромным уважением к стратегическому таланту Манштейна, по-видимому, благосклонно относился к идее генерал-фельдмаршала. Об этом свидетельствует сердитое замечание, сделанное генералу Шмундту после сражения: «В последний раз я пошёл на поводу у Генерального штаба». Шмундт тут же передал эти слова генерал-лейтенанту Бальку. Интересное заявление. Но оно ни в коем случае не меняет того факта, что только Гитлер несёт ответственность за поражение под Курском. Именно он постоянно откладывал дату наступления.
Становится совершенно очевидной та степень, в которой исход любого сражения (не важно, насколько тщательно оно было спланировано) всё-таки зависит от непредсказуемых вещей — интуиции командующего, его готовности принимать нетрадиционные решения, его выдержки в решающий момент, отваги солдат и, наконец,
