себя ответственность за документы, оказавшиеся отсутствующими[150].
Дополнительные меры были призваны обеспечить безопасность хранения секретных документов и повседневной работы с ними. В каждом учреждении они были принадлежностью секретного отдела. Названия папок с документами периодически пересматривались и утверждались. Каждое дело имело гриф «Секретно» или «Совершенно секретно», указывался срок его хранения (например, три года) и фамилия ответственного сотрудника[151]. Секретному отделу требовались надежные помещения, где сотрудники могли работать незаметно для посторонних глаз и где можно было оставить сейфы. В нерабочее время все документы должны были возвращаться в сейфы, а двери и сейфы секретного отдела должны были запираться и опечатываться.
Инспекторы МВД и КГБ периодически проверяли каждое учреждение на предмет безопасности хранения и соблюдения правил работы с секретной документацией. Их отчеты показывают, как недостаточная материально-техническая база могла перекликаться с нехваткой персонала[152]. Наличие папок не обеспечивало своевременного размещения в них документов; могла скапливаться масса документов, ожидающих, пока их рассортируют[153]. Сейфы могли оставлять на ночь неопечатанными. Когда безопасных помещений недоставало, случалось так, что секретная работа выполнялась в помещениях, доступных обычным людям, а в ГУЛАГе – даже заключенным, и там же лежали секретные документы[154].
Ревизия
Время от времени внешняя проверка приводила к скандалам. Наиболее известным является дело Госплана 1949 года. Николай Вознесенский, председатель Госплана, был молодым любимцем Сталина, но весной 1949 года он утратил доверие диктатора. Расследование показало, что из Госплана пропало множество секретных и совершенно секретных документов. В докладе зловеще отмечалось, что никто до сих пор не был привлечен к ответственности, «как того требует закон»[155].
В архивах можно найти результаты и других проверок, за самые разные годы и относящиеся к разным типам организаций[156]. Как правило, они выявляют нарушения, аналогичные тем, что были обнаружены в Госплане, – недостаточно безопасное хранение и использование секретных документов и нескончаемый поток утраченных инструкций, отчетов, внутренних публикаций, фотографий, карт и пропусков. Все это могло повлечь за собой суровый выговор, но такие смертоносные последствия, как в деле Госплана, были чем-то исключительным.
Уничтожение или архивирование
Жизненный путь секретного документа заканчивался решением о его уничтожении или передаче в архив. Архивы буквально ломятся от многочисленных записей, сделанных на этом этапе. Эти записи имеют уже ставшую привычной форму, подписаны как минимум двумя ответственными лицами и перечисляют дела, отобранные для сжигания как «утратившие практическое значение» или «не имеющие никакой ценности». Некоторые из них кратки (например, «сегодня мы уничтожили столько-то дел»), а другие подробно и на многих страницах описывают каждый уничтоженный документ[157].
Принимая во внимание количество ежегодно уничтожаемых бумаг, нет ничего удивительного в том, что допускались ошибки. Отклонение от протокола было кошмаром для честных чиновников и дарило шанс нечестным. Но когда оно свершалось, уловить разницу было трудно. Когда документы пропадали, все обвиняли друг друга, а те, кто находился ближе всего к эпицентру события, утверждали, что пропавшие документы были уничтожены без всякого учета. Таким образом, они охотно признавали нарушения процедуры – ведь это было не так страшно, как утрата государственной тайны. С другой стороны, можно задаться вопросом, не давал ли процесс уничтожения возможность скрыть утрату или незаконное присвоение документов, записав их как сожженные. Раскрыть правду можно было только в том случае, если документ, числившийся уничтоженным, но на самом деле пропавший, впоследствии оказывался нетронутым. Именно так произошло в деле Госплана, когда 33 документа, числившиеся уничтоженными, обнаружились в доме одного из сотрудников секретного отдела Госплана[158].
Выбор между уничтожением и передачей в архив также определил, какие именно документы доступны современным исследователям. В общем и целом, как нам говорят, документы уничтожались, когда считалось, что они не имеют ни оперативной, ни исторической ценности. Действительно, те бывшие советские архивы, которые были открыты, полны документов, представляющих историческую ценность, включая «секретные планы, отчеты, протоколы, решения, обращения, служебную и частную переписку граждан, от высших кремлевских чиновников и до самого скромного провинциального просителя»[159]. А вот об исторической ценности того, что было сожжено, мы не имеем ни малейшего представления.
Если оценивать с точки зрения объема, каким будет соотношение бумаг, попавших в архив, и тех, что были уничтожены? В случае федеральных ведомств США доля документации, попадающей в Национальный архив, оценивается в 1–3 % (в среднем) и в 20 % в случае ФБР, исполняющего функции обеспечения внутренней безопасности, по-видимому наиболее близко соответствующие функциям КГБ[160]. В случае СССР мы не имеем ни малейшего представления о доле уничтоженных бумаг. Вполне возможно, что десятки миллионов совершенно секретных исторических документов, которые так занимали российских и западных ученых на протяжении последних 30 лет, – лишь ничтожная часть общего объема партийных и государственных документов за всю историю Советского Союза. Мы еще вернемся к этой проблеме.
Секретность как налог с оборота
Советские процедуры обращения с секретными документами, безусловно, обходились недешево. Подобно тому, как предприятие должно выделять часть своих доходов на уплату налогов в денежной форме, советские организации должны были выделять ресурсы на выполнение требований режима секретности. Воздействие этих правил на политические и экономические дела в СССР можно уподобить налогу с каждой операции. Этим налогом облагался документооборот, с помощью которого советская система вела свои дела. Его выплачивало каждое учреждение и каждое предприятие в виде работы, которую выполняли руководители, при поддержке служащих из секретных отделов, регистрируя и отслеживая каждый секретный документ на протяжении всего его жизненного пути. Рассмотрение каждого важного вопроса и вынесение решения по нему требовали обмена секретными документами, и эти документы облагались налогом на секретность каждый раз, когда переходили из рук в руки. Личная инструкция могла смениться всего один или два раза, но один-единственный указ, который рассылался из Москвы в каждый отдел министерства, в каждую область или район, мог переходить из рук в руки сотни или тысячи раз, и налог каждый раз выплачивался.
Советская секретность, рассматриваемая как налог на политические и экономические операции в СССР, обладала двумя особыми свойствами. Во-первых, это был «каскадный» налог в том смысле, что он взимался на каждом этапе жизни исходного документа и на каждом этапе жизни производных бумаг, созданных специально для того, чтобы подтвердить правительству, что налог уплачен. Во-вторых, налог на секретность не приносил никому дохода: он полностью расходовался в процессе его взимания, что влекло за собой безвозвратные потери.
Причиной каскадных свойств налога на секретность были возвратные свойства секретности в СССР. Секретность охватывала не только все исходные материальные и нематериальные объекты, бывшие секретными, но
