и само существование секретов, в том числе нормативные акты, защищавшие их. При рассылке секретной информации засекречивалось не только ее содержание, но и сам факт ее существования и рассылки. Это влияло на систему учета секретов, так как производные документы, созданные в результате регистрации и ревизии исходных секретных документов, также были секретными и поэтому должны были учитываться в последующих инвентаризациях и проверках, документация которых должна была храниться в секрете и, в свою очередь, подлежала учету, и так до бесконечности. В результате налог на секретность имел внутренний мультипликатор: каждый новый первоначальный секрет увеличивал общую стоимость секретности на величину, превышающую его собственную стоимость. Этот мультипликатор объясняет многое из того, что мы находим в бывших советских архивах, например описи документов, страница за страницей перечисляющие регистрационные журналы, прочие описи, акты о передаче и уничтожении документов.
Налог на секретность – простой пример того, как секретность делала советскую политическую и экономическую систему более безопасной, вместе с тем снижая ее мощность. Секретность подрывала эффективность советской машины, подобно тому как налоги с оборота и операционные издержки подрывают любую экономику, основанную на обмене.
Процедуры секретности действовали так, как действуют обременительные и разрушительные налоги, и при этом лишь в той мере, в какой бюрократы их соблюдали. Альтернативами соблюдению всех налоговых требований являются минимизация налогообложения или уклонение от налогов. Как и в мире реальных налогов, чиновники, желавшие минимизировать налог на секретность, принуждены были искать варианты, которые позволяли бы наиболее точно соответствовать требованиям режима секретности, при этом оставаясь в рамках правил. Напротив, уклонение от налога на секретность означало нарушение правил. Каково было соотношение между тремя вышеназванными вариантами?
Соблюдение правил
Если говорить о соблюдении требований, то масса внутренних инвентаризаций свидетельствует о почти повсеместном соблюдении правил секретности. Во многих учреждениях, похоже, годы проходили без единого пропавшего листа. Когда кто-либо все же признавал, что один из тысячи или 10 тысяч документов исчез, это привлекало к себе внимание. О подобных редкостных нарушениях докладывали в Москву; проводилось активное расследование каждого подобного случая. Как уже было сказано выше, когда сотрудник милиции потерял личное дело своего агента и не сообщил об этом, пропажа была обнаружена в течение менее чем месяца. Если к утрате секретного материала был причастен руководитель, его преследовали за это годами. Акты инвентаризации производят сильное впечатление упорядоченной системы учета и отслеживания, где ошибки и отклонения были редкостью.
Почему правила соблюдались? Лояльные госслужащие вознаграждали себя осознанием того, что следуют общему кодексу – конспирации. Несомненно, эта психологическая награда подкреплялась ожиданием награды реальной – карьерного роста. Очевидно, что соблюдение правил не могло считаться само собой разумеющимся. Тех, кто был в первую очередь сосредоточен на работе, а не на абстрактных политических ценностях, например научных сотрудников, правила секретности могли раздражать: они тормозили рабочий процесс и затрудняли обмен информацией[161]. Кроме того, секретная работа означала бо́льшие трудности с получением разрешения на выезд за границу или общественным признанием. Несмотря на это, секретная работа приносила и личные выгоды. Она была приоритетной, поэтому сотрудники могли рассчитывать на более высокую зарплату и бо́льшие премии, лучшие условия труда, лучшее жилье, лучшее снабжение как всем необходимым для работы, так и потребительскими товарами и услугами[162]. Наконец, «культ секретности» связывал всех, кто соблюдал его, воедино, подобно церковной общине. И что бы ни влекло их к алтарю – искренняя вера, надежда на материальные блага или же солидарность с ближними – все они соблюдали одни и те же ритуалы[163].
Минимизация
Самым очевидным способом приспособиться к налогу на секретность было стремление избежать создания бумажного следа путем ведения дел лицом к лицу или по телефону. Такая адаптация, безусловно, была эффективной, но лишь до известной степени[164]. Двусторонний разговор позволял передать простые инструкции или принять решение типа «да/нет». Многие государственные дела были слишком сложными или включали слишком много участников, чтобы их можно было решить подобным образом. Принятие решений в результате разговора ослабляло подотчетность, если только обе стороны не делали немедленных записей, что сводило на нет цель сокращения бумажной работы. И наконец, перехват телекоммуникаций стал в эпоху холодной войны предметом гонки вооружений, а защита сигналов становилась все более дорогостоящей.
Чтобы минимизировать налог, оставаясь в рамках бумажных технологий, можно было реорганизовать работу для ограничения потоков секретной корреспонденции. Если секретная переписка чаще всего возникала при вертикальной передаче инструкций, то налог на секретность стимулировал чиновников к сокращению цепи инстанций, даже ценой некоторого уменьшения сферы действий. Если же она чаще возникала при горизонтальном координировании, руководители должны были поощрять горизонтальную интеграцию, даже если это влекло за собой удлинение вертикали управления. Как было указано выше (в главе 2), система министерств в СССР постоянно подвергалась реорганизации по обоим направлениям, но нет никаких свидетельств того, что в числе приоритетов было сокращение издержек секретности.
Наконец, чиновники, ответственные за руководство секретной работой, могли принять прямые меры по ограничению секретной переписки. Редкий пример открытого беспокойства по этому поводу можно найти в документах от апреля 1974 года. Сотрудники КГБ Литовской ССР предупреждали, что секретная работа становится все более тяжелым бременем: за 1973 год различные отделения КГБ зарегистрировали 1,3 миллиона входящих и исходящих секретных и совершенно секретных документов, или более чем на 4 % больше, чем в 1972 году[165]. Эти цифры означали, что каждый сотрудник КГБ обрабатывает порядка тысячи секретных документов в год[166]. Авторы призывали руководителей подразделений «принять энергичные меры к сокращению служебной переписки, изжить случаи составления и размножения документов, не вызываемых острой служебной необходимостью». Но нет никаких признаков того, что это или аналогичное предупреждение когда-либо привело к принятию конкретных мер по сокращению потока секретных документов.
Уклонение
Существует множество свидетельств уклонения от налога на секретность. Материалы ревизий и проверок, о которых уже шла речь, часто указывали на культуру небрежности и халатности, распространившуюся за закрытыми дверями конкретного отдела министерства или местной партийной организации. Как правило, лояльности и карьерных соображений было достаточно, чтобы большинство госслужащих в большинстве случаев придерживались правил. Но нарушение могло произойти в любой момент. Оказавшись между молотом и наковальней – строгим сводом правил и необходимостью сделать дело, человек выбирал более короткий путь. Другой человек закрывал на это глаза, чтобы сохранить хорошие отношения, а третий повторял действия первого, чтобы сэкономить силы. Таким образом, нарушение правил в учреждении могло переползать с одного рабочего места на другое[167]. В некоторых случаях целые организации начинали нерадиво относиться к своим обязанностям. Многочисленные нарушения продолжались до тех
