class="p1">В пользу этого свидетельствует состав документов, попавших в архив в последние годы советской власти в Литве. В это время приоритеты КГБ в хранении документов изменились на противоположные. Документы, имевшие наибольшее практическое значение, отбирались для изъятия или уничтожения, чтобы предотвратить их раскрытие. Менее важные документы сохранялись, поскольку их уничтожение не было приоритетной задачей. Результат виден в третьем столбце табл. 3.2: три четверти архивов КГБ за 1983–1991 годы составляют документы по управлению секретами. По сути, больше ничего нет. Исходя из всех этих соображений, ставка налога на секретность, выплачиваемого КГБ, составляла
не менее одной трети.
Теперь о репрезентативности. Если такова была ставка налога на секретность для КГБ Литовской ССР, что это означает для Советского государства в целом? В конце концов, литовский КГБ был относительно небольшим ведомством, насчитывавшим в 1971 году менее 1200 штатных сотрудников на страну с населением в 3 миллиона человек[169]. Как бы велика ни была доля его собственных расходов, совокупное бремя секретности литовского КГБ для Советского государства было ничтожным. Ставка налога на секретность в одну треть приобретает реальное значение только в том случае, если она дает представление о ставке этого налога в Советском государстве в целом.
Доводы в пользу масштабирования литовского опыта на весь Советский Союз весьма существенны, но некоторые сомнения неизбежны, и это следует признать. Во-первых, как обстояло дело с госбезопасностью в других частях страны? КГБ Литовской ССР явно работал по тем же процедурным стандартам, что и гораздо более крупный КГБ Советского Союза. Структуры КГБ везде были похожи, если не идентичны. Все республиканские КГБ следовали нормам, установленным Москвой. Если угрозы безопасности всегда были локальными и специфическими, то системы, используемые для решения проблем, были общими. Впрочем, отношения между центром и периферией не были односторонними. Москва и республиканские КГБ постоянно обменивались ценным опытом и стремились к взаимному совершенствованию. Однако, когда дела шли не так, как хотелось бы, тон задавала именно Москва. Так заявил Виталий Федорчук, направленный в Киев в 1970 году, чтобы возглавить украинский КГБ. Столкнувшись с предложением действовать по-местному, он пренебрежительно отмахнулся: «Мы работаем на весь Союз, и никакой Украины в нашей работе не существует»[170]. Одним словом, то, что КГБ делал в Литве, он делал повсюду.
Во-вторых, что можно сказать о других советских организациях – центральных и местных органах власти, предприятиях, учреждениях, НИИ и всех прочих? Платили ли они налог на секретность по такой же ставке, как и КГБ? Было бы естественно предположить смягченный уровень секретности в учреждениях, занимавшихся, например, товарами народного потребления или развлечениями; возможно, они платили налог на секретность по сниженной или льготной ставке. Но в каждом советском правительственном учреждении, будь то КГБ или ведомство, отвечавшее за поставку нижнего белья, был свой секретный отдел, следивший за выполнением секретных предписаний руководства и секретного плана военной мобилизации. Короче говоря, КГБ задавал стандарты для всей советской государственной бюрократии, и каждый секретный отдел действовал еще и под непосредственным контролем КГБ.
Довод против масштабирования заключается в том, что соотношение секретной и несекретной информации, разумеется, не было одинаковым во всех сферах. Даже в самых главных ведомствах часть корреспонденции не была секретной. В ведомствах, не относившихся к числу главных, вероятно, было относительно больше несекретной документации. Уже по одной этой причине налог на секретность, вероятно, несколько варьировался в различных частях государственной машины и был менее тяжким для гражданских учреждений.
Подводя итог, можно сказать, что мы попытались измерить ставку налога на секретность в советском государственном управлении. Единственное имеющееся в нашем распоряжении свидетельство получено из архива КГБ Литовской ССР. Оно позволяет оценить ставку налога на секретность по крайней мере в одну треть. Но возможны погрешности как в одну сторону, так и в другую. Тот факт, что мы опираемся на документы, отобранные для архива, заставляет предположить, что цифра занижена. Но, поскольку мы используем данные КГБ, можно предположить, что цифра завышена, потому что бремя секретности, вероятно, было менее тяжелым в других советских государственных ведомствах. Как бы то ни было, налоговая ставка была достаточно высока, и, даже если придется вносить существенные поправки в наш анализ, это вряд ли сделает ее незначительной.
Отправная точка при измерении налога на секретность
Когда правительство выделяет людские ресурсы на обеспечение безопасности собственных документов, можно ли сказать, что одна треть – это много? Чтобы найти точку отсчета, подумайте, что покажется «много» в других контекстах. Если речь идет об открытом обществе, сколько будет достаточно, чтобы взбудоражить общественность? В конце 2006 года стало известно, что за предыдущий год лондонская полиция потратила около 5 % своего бюджета (3,2 миллиарда фунтов стерлингов) на «документы, не связанные с инцидентами» (122,2 миллиона фунтов) и «проверку документов» (26,5 миллиона фунтов). Этих цифр хватило, чтобы вызвать возмущенные заголовки в британских газетах[171]. В случае литовского КГБ цифра выше на порядок. Из этого можно сделать вывод, что британская общественность восприняла бы налог на секретность, уплаченный КГБ, как чрезвычайно высокий.
Основной показатель, использующийся в ежегодных отчетах Управления по надзору за информационной безопасностью, – число случаев «первоначального» и «производного» засекречивания и рассекречивания[172]. Хотя в целом этот показатель информативен, он не позволяет получить статистику, которую можно было бы использовать как отправную точку для оценки советского налога на секретность. Впрочем, начиная с 2003 года Управление публикует ежегодные дополнительные оценочные данные денежных затрат на засекречивание и рассекречивание. Затраты правительства США на обеспечение информационной безопасности и управление засекречиванием, соответствующим образом нормализованные, могут служить ориентиром.
В 2010 году 5,7 миллиарда долларов, или 95 % всех расходов федерального правительства США на защиту секретной информации, находились в ведении трех ведомств – Министерства обороны, Государственного департамента и Министерства юстиции[173]. Каким будет правильный знаменатель для этой суммы? Рассматривая литовский КГБ, мы сравнили количество бумажной работы, посвященной учету секретных дел, со всей остальной бумажной работой, не относящейся к личным делам. Какой эквивалент мы можем найти для правительства США? Поскольку бумажная работа является трудоемкой, мы используем расходы трех ведомств, в ведении которых находится почти все первоначальное засекречивание, на оплату труда (иными словами, мы исключили расходы на эксплуатацию и техобслуживание, закупки, НИОКР, строительство и жилье). В 2010 году федеральные расходы США на персонал национальной обороны, «ведение внешних сношений» и «судебно-арбитражную деятельность» составили 184,6 миллиарда долларов[174]. Если разместить эту сумму в знаменателе, а 5,7 миллиарда – в числителе, получится, что издержки на охрану американских тайн составили в 2010 году 3,1 % от
