были парализованы нерешительностью.
В следующих разделах этой главы рассматриваются причины усиленного режима секретности, а затем его проявления в случае одной конкретной тайны, причем очень важной – идентификации и местонахождения трудовых лагерей ГУЛАГа. Затем я расскажу важнейшую для этой главы историю в том виде, в каком она стала известной в 1949 году. Заключительные параграфы посвящены тому, какое воздействие оказал страх на экономику СССР и можно ли из этого сделать вывод, что Сталин зашел слишком далеко.
Дело «КР»
Предпосылки хаоса, охватившего советскую бюрократию в 1948 году, можно отыскать в поисках лекарства от рака, происходивших по всему миру. В конце 1920-х годов советский ученый Григорий Роскин приступил к долгосрочному проекту по исследованию биологических методов лечения рака. Рассудив, что рост рака связан со сбоем в работе иммунной системы, Роскин решил найти вещество природного происхождения, которое повысило бы способность иммунной системы бороться с опухолями. Он выбрал тропического паразита, вызывающего воспалительный синдром, известный как болезнь Шагаса. Через несколько лет к проекту присоединилась его жена Нина Клюева. Их исследования не были засекречены, а текущая работа привела к появлению нескольких открытых публикаций. Несмотря на перебои в работе в военное время, к 1946 году Клюева и Роскин разработали противораковый препарат, который они назвали «КР», – по их мнению, многообещающий, хотя все еще находившийся в экспериментальной стадии[178].
Сталинский предвоенный террор разрушил научные контакты и научный обмен советских ученых с Западной Европой и США. В годы войны эти контакты были возобновлены при официальной поддержке обеих сторон. Однако существовали ограничения: например, Советский Союз не имел доступа к англо-американским ядерным исследованиям и мог ознакомиться с их результатами только путем шпионажа[179].
В конце войны многие советские люди надеялись, что будут вознаграждены за победу послаблениями, которые позволят создать более открытую или даже «нормальную» политическую и культурную атмосферу[180]. Орудием осуществления этих надежд стал КР. В июле 1946 года статья Роскина с описанием его исследований была опубликована в американском журнале Cancer Research; статью запросили, одобрили и предоставили по официальным каналам осенью 1945 года[181]. Подобные научные контакты вызывали интерес в американском обществе. Посол США в Москве смог встретиться с Клюевой и Роскиным, после чего предложил Георгию Митереву, советскому министру здравоохранения, программу совместных исследований с американским финансированием. Секретарь Академии медицинских наук СССР Василий Парин, посетив США в октябре, привез с собой образцы КР и только что изданную в Советском Союзе книгу Клюевой и Роскина, в которой описывалась их работа. После некоторых колебаний он поделился книгой и образцами с заинтересованными американскими исследователями.
Последовала катастрофа. Ученые не поняли, куда дул ветер. Высокопоставленные чиновники Министерства здравоохранения СССР и члены Политбюро, такие как Андрей Жданов и Вячеслав Молотов, были в курсе происходящего и даже поощряли ученых, но им не удалось заручиться одобрением самого Политбюро, то есть Сталина. Вместо этого происходили задержки и недоразумения, в то время как обмен визитами и научными достижениями продолжался. В январе 1947 года, когда об этом стало известно Сталину, Жданов резко изменил свою позицию: если раньше он считал нужной популяризацию советской науки на Западе, то теперь во главу угла встала необходимость защиты ценных советских секретов. Разгневанный Сталин уволил Митерева и арестовал Парина. Однако через несколько недель его внимание переключилось с чиновников на ученых. Сталин опасался, что, поделившись своими наработками по КР, Клюева и Роскин поставили под угрозу претензии СССР на приоритет в важнейшей области медицинской науки и потенциальные доходы от коммерческой эксплуатации этого приоритета. Теперь ученых обвиняли в нарушении секретности и сдаче интересов СССР американской разведке ради «личной славы».
Внешний мир знал только то, что научный обмен и научные контакты внезапно прекратились, а Клюева и Роскин бесследно исчезли вместе со своей работой. На самом деле они оставались на свободе, а их исследования продолжались, пусть и втайне. Их не обвиняли в шпионаже и не арестовывали – многое все же изменилось со времен Большого террора. Однако за закрытыми дверями они подверглись суровому осуждению. Жданов заставил их предстать перед «судом чести», состоявшимся 5–7 июня 1947 года, где их изобличили и осудили на глазах у сотен зрителей. Во второй половине 1947 года партийные организации и министерства провели сотни закрытых собраний по всей стране с целью их осуждения[182].
Дело КР имело долгосрочные последствия. Одним из них стал закон о секретности от 9 июня 1947 года[183]. Новый закон сделал режим секретности более интенсивным. В фокусе его внимания не были шпионаж или государственная измена, за которые уже были предусмотрены самые суровые наказания по печально известной 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР. Вместо этого закон устанавливал суровые наказания за менее тяжкие проступки – непреднамеренное или совершенное по халатности разглашение государственной тайны; подобные проступки были потенциально гораздо более многочисленными и повседневными, чем случаи преднамеренного шпионажа[184].
В СССР принятие новых законов нередко сопровождалось жесткой кампанией по их исполнению, с показательными карами[185]. В своем черновом тексте, предназначенном для публикации в «Правде», Генеральный прокурор СССР Константин Горшенин рассказал о недавних случаях, когда обвиняемых приговаривали к четырем и более годам принудительных работ не за измену, а за то, что они по неосторожности потеряли секретные документы. В тексте Горшенина нашлось место и шпионам, но заграничным, а не доморощенным. Иностранные разведчики, по словам Горшенина, суть хищники, каждый из которых ищет «питательную среду» – «людей, которые могут стать его жертвой, помочь ему – вольно или невольно». Горшенин утверждал, что они находят своих жертв прежде всего среди тех граждан, «в сознании которых еще сильны такие пережитки старого, как шкурническое отношение к общественному делу, безыдейные обывательские интересы, эгоистическое стремление к личной дешевой славе, льстивое низкопоклонство перед буржуазной культурой и т. д.». Поддаются иностранным манипуляциям «те, кто из-за своего благодушия доверяется всем и каждому, порой не отдавая себе даже отчета в том ущербе, какой они этим благодушием причиняют интересам государства». Только повышенная бдительность могла сорвать замыслы империалистов[186].
К внезапному закручиванию гаек привело дело КР, но вполне естественно задаться вопросом, не повлияли ли на него какие-то более масштабные соображения. Историк Николай Кременцов придает большое значение международному контексту конца 1940-х годов. Он предполагает, что Сталин, наблюдая за тем, как США благодаря секретности получили монополию на новую технологию ядерного оружия, мог прийти к выводу, что Советскому Союзу следует добиваться аналогичной монополии в новой медицинской технологии лечения рака. Он цитирует показательную фразу из секретного
