Российской национальной библиотеки, картография «зародилась и достигла совершеннолетия» в России уже в XVIII веке[200]. Когда России были нужны карты, их производили. В 1812 году Александр I создал корпус топографов императорской армии. В 1914 году русская армия вступила в Первую мировую войну, располагая 30 миллионами карт приграничных районов империи и ее соседей. В 1941 году Красная армия из-за отступления потеряла запас в 100 миллионов карт[201]. К этому времени топографические подразделения, полностью оснащенные складами карт и оборудованием для печати, были встроены в мобильные соединения Красной армии. После хаоса 1941 года значительная часть войны проходила на обширных внутренних пространствах страны, которые до войны считались неуязвимыми. Несмотря на это, в ходе каждой крупной операции печатались и выдавались войскам многие миллионы карт различного масштаба, в том числе специализированные карты для различных родов войск[202].
Одним словом, сталинская бюрократия, безусловно, была способна при необходимости обеспечить печатные карты. Если их не было, причиной тому было не отсутствие предложения, а отсутствие спроса. В ГУЛАГе не было печатных карт лишь потому, что они были нежелательными. Производство и распространение печатных карт ГУЛАГа могло расширить круг людей, имеющих доступ к информации о факте существования и местонахождении трудовых лагерей – одной из главных государственных тайн того времени.
Страх охватывает ГУЛАГ
Трудовые лагеря ГУЛАГа не были самодостаточными. Продовольствие, топливо и оборудование они получали от внешних поставщиков. Они снабжали гражданские объекты такими товарами, как лес, руда, минералы, другое сырье и продукты питания. Это требовало от них ежедневных операций с широким кругом гражданских контрагентов: поставщиками и покупателями, железными дорогами, доставлявшими и увозившими грузы, и государственной банковской системой, которая вела счет каждого лагеря и записывала дебет и кредит по закупкам и поступлениям в лагерь.
В 1949 году двусторонние сделки между ГУЛАГом и его гражданским окружением начали разрушаться. Читая между строк, можно понять, что разрыв был частичным; он стал бы полным только в том случае, если бы все участники процесса сверху донизу жестко придерживались формальных правил. Полного развала связей удалось избежать лишь в той мере, в какой официальные лица обходили правила или до известной степени их игнорировали.
Разрыв между правилами и реальностью не был уникальным для данного момента или данного контекста. Жесткое следование правилам, возможно, сделало бы неработоспособной всю советскую систему. Все советские руководители были вынуждены нарушать правила ради своей работы, даже те, кто стремился делать ровно столько, чтобы их оставили в покое и они могли «спать спокойно»[203]. Они привыкли к обстановке, в которой правила вступали в конфликт с реальностью. Их мастерство заключалось в том, чтобы знать, какие правила они могут нарушить и какие нарушения могут им сойти с рук.
Данные, которые мы используем, указывают на то, что советские руководители сочли разрыв между правилами секретности и реальной жизнью особенно опасным. Он порождал больше страха, чем обычно. По этой причине, будучи готовы до определенной степени обходить правила, они вместе с тем предпринимали шаги, чтобы застраховать себя от потенциально серьезных юридических последствий подобных действий. С целью страховки они прибегали к двум видам действий, и оба были нацелены на начальство. Первый способ заключался в том, чтобы быстро сообщить о незаконных действиях, к которым они были вынуждены прибегнуть, таким образом перевешивая на начальство часть ответственности либо за нарушение правил, либо за срыв плана, который был неизбежен, если правила соблюдать. Вторым вариантом была трата немалого времени и усилий с целью добиться от начальства пересмотра правил и их адаптации к реальности.
Первым вопросом было само обозначение названий и адресов лагерей, которым присваивались разные названия для разных целей. Каждый лагерь имел одно полное или действительное наименование и одно или несколько условных наименований.
Условное наименование лагеря предназначалось для несекретного использования, чаще всего при выдаче заключенным справок об освобождении по окончании срока, для личной переписки между заключенными и их родственниками, а также для личной переписки сотрудников лагеря и наемных работников. Единственной целью условного наименования было избежать раскрытия полного наименования и адреса. По этой причине было необходимо избегать раскрытия совпадений между условными и полными наименованиями.
Примером может служить Волжлаг, также известный как Волголаг (а до этого Волгострой). Волжлаг был открыт в 1946 году и в апреле 1953 года передан в ведение Ярославского областного управления Министерства внутренних дел (МВД)[204]. Его полное название – Волжский ИТЛ МВД (Волжский исправительно-трудовой лагерь Министерства внутренних дел). Его полный адрес: «Деревня Переборы, Рыбинский район, Ярославская область». Волжлаг также имел уникальный телеграфный код – «Волга». Специальным приказом НКВД 001542 от 25 декабря 1945 года каждому лагерю был присвоен литер – уникальный буквенный код. Литер Волжлага, расположенного близко к началу алфавита, был «Е». Лагеря, расположенные ниже по списку, имели двух- или трехбуквенные литеры. Лагеря получали литерные штампы и круглые печати для удостоверения освобождения и для переписки с родственниками заключенных, сотрудниками ГУЛАГа и наемными работниками. Штампы существовали для удобства работы; они заменяли машинописные или типографские бланки. Круглые печати были важнее: они придавали юридическую силу подписанным документам. В это время лагеря продолжали использовать свои полные наименования в переписке с государственными организациями и государственными контрагентами. Им также выдавались штампы и печати с полным наименованием для заверения и нотариального удостоверения такой переписки и финансовой документации в соответствии с приказом МВД № 00249 от 29 апреля 1949 года.
Наконец, согласно указу МВД № 0035 от 15 января 1949 года, лагерям были присвоены особые номера почтовых ящиков для использования во всей несекретной переписке; это позволяло избежать более полной идентификации[205]. Почтовый адрес Волжлага звучал так: «г. Щербаков, почтовый ящик № 229».
Все рушится
Наше повествование начинается 15 февраля 1949 года, когда начальник 3-го управления ГУЛАГа Михаил Волковысский передал письмо начальнику юридического отдела 2-го управления Василию Лямину. Письмо было от замминистра внутренних дел Молдавской ССР Бабушкина начальнику ГУЛАГа Георгию Добрынину в Москву[206]. В нем сообщалось, что Главнефтеснаб Молдавской ССР отказывает местной администрации ГУЛАГа в топливе. Причина: эти заказы засекречены, как и должно быть, ведь адрес доставки составляет государственную тайну. Но в соответствии с новым режимом секретности Советского Союза поставщик топлива имеет право принимать секретные заказы только от воинских частей. Лагеря молдавского ГУЛАГа не были воинскими частями, поэтому их запросы возвращали обратно, не удовлетворяя. По этой же причине оказались под ударом поставки в лагеря мяса, зерна и других продуктов питания, что «деморализовало работу снабжения».
Связанный с этим вопрос впервые
