прозвучал в письме начальника Управления военного снабжения МВД Якова Горностаева заместителю министра внутренних дел Борису Обручникову от 7 апреля[207]. Упоминавшийся выше приказ МВД № 0035–1949 предписывал, чтобы трудовые лагеря в своей несекретной переписке обозначались исключительно номерами почтовых ящиков. Это создавало следующую проблему. Госбанк, хранивший полные наименования и адреса своих вкладчиков, а не номера их почтовых ящиков, начал отказывать в денежных переводах на расчетные счета трудовых лагерей или с этих счетов на основании идентификации по номеру почтового ящика, потому что это не соответствовало имеющимся у него реквизитам. Однако полное наименование лагеря стало теперь государственной тайной, которую нельзя было раскрывать Госбанку, хотя Госбанк
уже хранил эту информацию в реквизитах счета. Платежи задерживались, и существовал риск начисления штрафов за неправильное оформление переводов.
Еще более масштабная картина бедствия складывается из записки начальника московской конторы Управления материально-технического снабжения (УМТС) МВД СССР Слободкина начальнику ГУЛАГа Добрынину от 6 августа[208]. По словам Слободкина, из-за массовых сбоев лагеря потеряли возможность расплатиться за поставки оборудования и медикаментов. Банковские служащие повсеместно отклоняли платежи, ссылаясь на то, что плательщик недостаточно точно определен. Банковские документы не были приведены в соответствие с номерами почтовых ящиков вкладчиков.
Слободкин предупредил Добрынина, чтобы тот принял эту проблему во внимание при рассмотрении вопроса об обновлении банковской документации. Согласно правилам МВД, запрещалось извлекать и копировать информацию из секретных документов. Если ГУЛАГ предоставит Госбанку список лагерей с номерами почтовых ящиков, подобный документ будет подпадать под гриф «Совершенно секретно» или «Секретно», что сделает незаконным извлечение и копирование банком необходимой информации. Слободкин написал Добрынину: «Ответ просим не задерживать».
Время шло, но несоответствие правил и реальности никуда не делось. Спустя год после возникновения проблемы, 9 марта 1950 года, начальник Волжлага Георгий Копаев сообщил о своих тревогах начальнику секретариата ГУЛАГа Чиркову[209]. Корень проблемы, по его мнению, заключался в противоречии между двумя указами МВД. Приказ № 001542-1945 присвоил каждому лагерю литерное обозначение и литерные штампы и печати для выдачи документов об освобождении и переписки с частными лицами. Согласно приказу № 00249-1949 лагерям выдавались штампы и печати с полными наименованиями для переписки с государственными организациями и государственными контрагентами, а также для заверения и нотариального удостоверения финансовых документов. При пересылке несекретной корреспонденции в другие государственные учреждения возникла одна проблема. Письмо внутри было написано на бланке с полным наименованием лагеря. На конверте, который мог увидеть каждый, указывался номер почтового ящика и город. Сложив первое и второе, вы получали доступ к государственной тайне – соотношению полного и условного наименований лагеря. Аналогично, на заказе, отправленном внешнему поставщику, указывался номер почтового ящика лагеря, а на разрешительной печати – его полное название. Аналогичные проблемы возникали при отгрузке продукции и проведении платежей. Кто-то в секретариате написал на полях: «Товарищ Розенберг. Надо ускорить согласование проекта приказа. 17 марта 1950 г.».
Вспомним начальника Управления военного снабжения МВД Якова Горностаева, который уже в апреле 1949 года писал заместителю министра внутренних дел Борису Обручникову. Он появляется в деле еще дважды, второй раз более чем через год, 24 июля 1950 года, как автор письма новому заместителю министра внутренних дел Ивану Серову[210]. Прежде всего он напоминает Серову, что дело не новое. Указ МВД № 0035–1949, продолжал он, не распространялся на адресацию железнодорожных и речных отправлений и банковских переводов. В настоящее время их можно осуществить лишь путем раскрытия полных наименований лагерей. Горностаев сетовал, что, хотя Управление военного снабжения МВД внесло свои предложения, вопрос так и остался нерешенным. «Учитывая недопустимость рассекречивания действительного наименования лагерей, строительств и колоний МВД и их дислокацию, прошу Ваших указаний по ускорению разрешения этого вопроса».
Что делать?
Одновременно с чередой жалоб появились первые шаги к возможному решению проблемы. В мае 1949 года заместитель начальника 2-го управления ГУЛАГа Никулочкин доложил начальнику ГУЛАГа Добрынину, что присвоение лагерям номерных почтовых ящиков привело к возникновению непредвиденных трудностей с поставщиками и банковскими служащими[211]. Он предложил провести консультации с контрагентами для поиска решений. Но консультации предполагали обмен информацией, а это требовало дозволения на самом высоком уровне. Никулочкин попросил Добрынина разрешить начальнику финансового отдела ГУЛАГа посетить Госбанк, начальнику транспортного отдела ГУЛАГа – Минтранспорта, а начальнику отдела материального обеспечения ГУЛАГа – Минсвязи.
Эти визиты, очевидно, состоялись. 1 июля 1949 года начальник транспортного отдела МВД Зикеев доложил, что Министерству транспорта не нужно знать других данных об отправителях, кроме номеров почтовых ящиков (проблема получателей в докладе не обсуждается)[212]. Транспортный отдел МВД мог представить в Минтранспорта расписание транспорта по дням, с пунктами отправления и назначения. Номера почтовых ящиков лагерей должны были быть известны транспортному отделу МВД в Москве, его местным подотделам на железнодорожных линиях и начальникам станций. Такая система уже применялась к отправлениям со строек особого назначения, то есть секретных трудовых лагерей Главпромстроя МВД.
Шесть недель спустя, 21 сентября, исполняющий обязанности начальника ГУЛАГа Петр Буланов представил на рассмотрение замминистра внутренних дел Василия Чернышова два варианта действий[213]. Он начал с обзора текущей ситуации: срывались заказы на продовольствие, одежду, строительные материалы, оборудование, технику, медикаменты и печатную продукцию. Заказы поступали к поставщикам под грифом «Совершенно секретно», поэтому их отклоняли и возвращали невыполненными. Для выполнения заказов поставщикам требовались полные адреса. Но предоставление этих адресов означало бы раскрытие государственной тайны. Первый вариант, который Буланов предложил Чернышову, заключался в том, чтобы привести отношения между учреждениями ГУЛАГа и гражданскими контрагентами к правилам, которые МВД недавно (6 августа 1949 года) применило к своим внутренним войскам. По сути, каждый лагерь должен был быть переквалифицирован в войсковую часть МВД. Второй вариант заключался в том, чтобы перерегистрировать каждый лагерь у поставщиков и в банках как «объект МВД» с номером почтового ящика. В любом случае частная корреспонденция продолжала бы идти по существующим номерам почтовых ящиков.
За запиской Буланова в деле следуют два варианта, которые должен был рассмотреть министр внутренних дел Сергей Круглов. Первый вариант был оформлен в виде проекта приказа «О введении новых наименований исправительно-трудовых лагерей». Проект утверждал номенклатуру «объект МВД, почтовый ящик № ХХХХ»[214]. Он разрешал начальникам лагерей сообщать в обстановке строгой секретности свои истинные адреса отделениям банков и главам железнодорожных станций снабжения, а также предписывал изготовить новые штампы и печати с учетом новой номенклатуры.
Второй вариант, проект приказа «О порядке ведения переписки исправительно-трудовых лагерей и оформления ими документации по хозяйственным финансовым операциям», был предварительно датирован ноябрем 1949 года и, скорее всего, готовился отдельно. В нем утверждалась другая номенклатура
