1950 года и упомянутой выше:
Запретить одновременное использование в одной служебной переписке разноименных бланков, штампов и печатей лагеря (например, проставление штампа с условным обозначением лагеря и указанием его полного наименования при подписи и т. п.).
Ни один из двух вариантов не был принят. 29 июля 1950 года начальник Управления военного снабжения МВД Горностаев вновь обратился с жалобой к заместителю министра внутренних дел Серову[225]. Министр внутренних дел, по его словам, издал новые приказы: в дополнение к № 0035–1949 теперь был еще и приказ № 00108-1950. Эти приказы (к сожалению, их нет в деле) присваивали каждому лагерю номер почтового ящика. Проблема, продолжал Горностаев, в том, что ничто не было реализовано. Лагеря и стройки МВД не пересмотрели реквизиты своих банковских счетов, поэтому Управление военного снабжения МВД по-прежнему не может списывать со счетов лагерей деньги за грузы, так как эти счета не принимает Госбанк. Более того, Госбанк начисляет штраф в размере 100 рублей за каждое неверное списание. Тем временем Управление военного снабжения вынуждено продолжать использовать полные наименования и адреса лагерей, потому что Госбанк этого требует. Пока вопрос не решен, Горностаев попросил разрешения сохранить эту практику и пользоваться услугами секретной курьерской службы МВД.
Указ № 00108-1950 не поставил точку в этом деле. 23 сентября 1950 года начальник 2-го управления ГУЛАГа Иван Матевосов писал исполняющему обязанности начальника юридического отдела МВД Курбатову с просьбой высказать замечания по проекту упомянутого выше приказа «О порядке ведения переписки…», который был пересмотрен после встречи руководства МВД 9 мая 1950 года и, судя по всему, все еще оставался на рассмотрении[226].
Итоги?
Проблема смешения секретных и несекретных данных в несекретной переписке продолжала беспокоить лагерное начальство и спустя год после того, как о ней впервые сообщил начальник Волголага Георгий Копаев. 9 февраля 1951 года исполняющий обязанности начальника Баженовлага Голубев обратился к заместителю начальника секретариата МВД Дюканову с просьбой срочно разъяснить приказ МВД № 0035–1949. Прошло два месяца, прежде чем 4 апреля ему ответил начальник организационного отдела ГУЛАГа Лямин:
Руководству МВД СССР представлен проект приказа о порядке переписки по вопросам производственно-хозяйственной деятельности лагерей.
При положительном решении этого вопроса поднятые тов. ГОЛУБЕВЫМ вопросы найдут свое разрешение[227].
27 февраля 1953 года МВД наконец издало приказ № 0033–1953 (опять же отсутствующий в архиве), содержавший новые правила, призванные решить проблему непреднамеренного разглашения государственной тайны в несекретной переписке. Областные управления МВД сообщали новые номера почтовых ящиков своим начальникам, банковским служащим и другим контрагентам. О «воинских частях» или «объектах» в приказе не упоминалось[228].
К этому времени, судя по всему, страх утих. Весной 1953 года прошло почти четыре года с момента дела Госплана 1949 года (о котором говорилось в главе 3), начавшегося с того, что секретные документы пропали или оказались не там, где надо. В материалах Комиссии партийного контроля за этот период есть только два других дела, связанные с халатностью по отношению к тайнам. В 1944 году (еще один случай из главы 3) в Горьковской (Нижегородской) области между директором завода и секретарем парткома затерялась шифрованная телеграмма из сталинского правительства. Хотя с тех пор миновало пять лет, в лихорадочной атмосфере 1949 года было начато расследование. Дело рассматривалось достаточно серьезно, чтобы расследование длилось два года, но руководители обвиняли друг друга, а доказательств для установления вины не хватало, поэтому никаких мер принято не было. Наконец в июне 1953 года было возбуждено дело против полудюжины чиновников Госпродснаба (Государственного комитета Совета министров СССР по снабжению продовольственными и промышленными товарами) за утерю секретных документов[229]. Каждый обвинял другого, и дело решилось партийными предупреждениями и выговорами. Это были легкие наказания, обычные для карьеры любого чиновника, готового идти на умеренный риск. Не было и намека на уголовное преследование.
Спустя шесть лет после принятия закона о секретности от 9 июня 1947 года количество жалоб на его действие сошло на нет. Чиновники ГУЛАГа, очевидно, научились вести дела, несмотря на новый режим секретности. Возможно, привыкнув, они перестали его бояться. Сталин отправился на свидание с Марксом. ГУЛАГ превратился в тень, а в 1960 году исчезнет навсегда. Но его тайны будут храниться еще одно поколение.
Как работал страх
Воздействие июньского закона о секретности 1947 года ощущалось по всей советской системе. Эффект от него не был немедленным, потому что на полное внедрение закона ушло много месяцев. Скорее можно говорить об электрическом разряде, пробежавшем по всем уровням системы. На нижних уровнях данные показывают резкий рост издержек в официальном взаимодействии между различными государственными ведомствами.
Государственные дела зависели от готовности сторон и контрагентов обмениваться информацией. Например, покупатель и продавец должны были идентифицировать себя, прежде чем устанавливать цены и объемы в контрактах, призванных выполнить планы, уже принятые на более высоких уровнях. По мере развития нормативной базы управленцы пересчитывали риски, которые несла в себе идентификация. Они обнаружили, что риск наказания за непредумышленное раскрытие информации возрос. В результате они изменили свое поведение. Они перенаправили свои усилия с хозяйственного управления на самозащиту.
На первом этапе руководители старались по возможности не делиться опасными тайнами и не узнавать их. С этой целью чиновники отказывались выполнять заказы, а банковские служащие – принимать платежи. Этими действиями они заменяли один риск другим. Снижая риск того, что их обвинят в непреднамеренном нарушении секретности, они повышали риск невыполнения государственных планов – главного критерия их деятельности. Однако государственные дела все равно надо было делать.
На втором этапе руководители начали стихийную кампанию по написанию писем. Они обращались к своим начальникам за помощью. Цель этих обращений была двоякой. На первый взгляд, они требовали решений, которые позволили бы им безопасно вести дела. Но был и подтекст – возложить на начальство ответственность за нарушение правил и обходные пути, к которым им, вероятно, придется прибегнуть, если они продолжат заниматься государственными делами. Таким способом руководители пытались выгородить себя.
Руководителей более высокого уровня настойчиво уведомляли, что на нижних этажах распространяется хаос, что существует риск всеобщего паралича, что именно на них лежит ответственность по поиску решения. Но любое решение могло иметь непредвиденные последствия и даже быть истолковано как попытка обойти закон. Обходные пути, основанные на совместных действиях, быстро начинали выглядеть как заговор. Когда решительные действия сопряжены с риском, а польза от них невелика, как правило, лучше не торопиться.
В краткосрочной перспективе наиболее безопасным для высших должностных лиц результатом могло стать промедление и откладывание решения на завтра. Когда же завтрашний день наступал и приходилось вновь прикидывать,
