Лян Цичао), подготовку обзоров по материалам прессы и др[671]. В феврале 1926 г. по решению отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) в университете была начата работа по организации специального научно-исследовательского института Китая[672]. В силу разных причин она затянулась, и только 1 января 1928 г. кабинет китаеведения был преобразован в Научно-исследовательский институт по Китаю при том же университете[673].
В кабинете и институте занималось значительное число китайских студентов, которые в любой момент могли получить здесь индивидуальную консультацию. С ними работали М. Волин (первый директор НИИ по Китаю и заведующий в институте группой по изучению истории), Далин (в 1927 г. — заведующий кабинетом китаеведения), Миф (преемник М. Волина на посту директора НИИ), М. Г. Андреев, М. М. Казанин, Г. С. Кара-Мурза, Г. Б. Эренбург (ученый секретарь Института) и многие другие. Среди «действительных членов» Института числился Цюй Цюбо, внештатными сотрудниками являлись члены делегации КПК в Исполкоме Коминтерна Ван Жофэй, Дэн Чжунся и Чжан Готао[674].
Совместно с китайскими студентами специалисты из НИИ по Китаю и УТК-КУТК много работали над сложными проблемами реформы китайской письменности[675]. Работниками университета во главе с Ошаниным с помощью студентов-переводчиков была также предпринята попытка стандартизации современных общественно-политических и социально-экономических терминов китайского языка[676]. Под руководством одного из ведущих сотрудников НИИ по Китаю Колоколова в институте был подготовлен и опубликован в 1927 г. литографическим способом китайско-русский словарь, до последнего времени считающийся одним из лучших в этом роде.
Важнейшим элементом воспитания китайских студентов являлась развернутая при поддержке и с помощью советских коммунистов партийно-политическая работа, нацеленная прежде всего на формирование у студентов убежденности в правильности выбранного ими пути, преданности коммунистической партии (то есть в первую очередь ее руководству). До лета 1926 г. эта работа протекала в рамках Московских отделений (райкомов) КПК и китайского соцсомола (комсомола), руководители которых, как многие сторонники коммунизма в Китае, придерживались особенно радикальных взглядов по вопросам идейно-теоретической подготовки кадров и внутрипартийного строительства. Теория и практика руководящих работников этих райкомов получила в истории наименование «рафаиловщина» (по псевдониму одного из лидеров Московского отделения КПК в 1925–1926 гг. Жэнь Чжосюаня — Рафаил). Известно и другое ее название — «московская районовщина»[677]. Как вспоминал в 1941 г. известный впоследствии китайский экономист Сунь Ефан (он же Сун Лян, учился в УТК под псевдонимом Фигнер), Жэнь Чжосюань утверждал, в частности, что «теоретическая учеба является только задачей партийных лидеров»[678]. В разработанной рафаиловцами специальной программе «Конкретная политика в работе по обучению отделений КПК и соцсомола [комсомола] Китая в Москве», призванной регламентировать все стороны жизни членов Московских отделений КПК и комсомола Китая, содержался фактический запрет китайским студентам тратить время на занятия теорией[679]. Китайским революционерам, делавшим первые шаги в овладении социалистическим учением, не разрешалось изучать русский язык. Что же касается принципов внутрипартийной жизни, в документе утверждалось буквально следующее: «Мы должны разрушить семейные, местные и национальные понятия… Разрушить союз, базирующийся на чувствах, — чувственный союз есть мелкобуржуазный союз — мы создадим свой союз, основанный на интересах партии… Мы должны отдавать партийной работе всякий интерес, извлекаемый нами из любви и литературы, — любовь и литература есть база романтизма»[680]. Как поразительно похоже данное заявление на высказывания знаменитых революционеров-экстремистов Бакунина и Нечаева в «Катехизисе революционера»: «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени… Все нежные, изнеживающие чувства родины, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нем единою холодную страстью революционного дела… Природа настоящего революционера исключает романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение»[681].
После разгрома «рафаиловщины» весной 1926 г.[682] руководство коммунистической работой среди китайцев, обучавшихся в СССР, перешло к советским коммунистам. Особая роль в партработе с тех пор стала отводиться открытым партийным собраниям и кружкам текущей политики, участие в которых принимали практически все студенты. На собраниях и в кружках под контролем партийного руководства обсуждались вопросы международной жизни и хозяйственного строительства в СССР, постановления конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ, решения съездов и конференций ВКП(б), съездов КПК, главные проблемы жизни самих университетов. Серьезнейшее внимание уделялось развитию в университетской среде критики и самокритики. С этой целью, в частности, каждый студент был обязан вести своеобразный дневник — «Ведомость кружковой работы», в которой помимо учебных планов и отметок об их выполнении и наряду с самокритичными оценками заносил также критические замечания по поводу поведения соучеников[683]. Нетрудно представить, чем оборачивалась на практике данная форма работы: сохранившиеся в архиве «Ведомости» буквально пестрят доносами. С укреплением в КУТВ и УТК-КУТК позиций сторонников сталинизма доносительство, возведенное в ранг партийной политики, стало в этих университетах особенно распространенным явлением.
Таким образом, идейно-политическая подготовка на территории СССР кадров китайской революции носила противоречивый характер. С одной стороны, именно в советских интернациональных школах многие молодые китайцы почувствовали «вкус» к теории и от интуитивного революционаризма и патриотизма перешли к осознанному антиимпериализму, навсегда сохранив привычку к теоретическим занятиям. С другой стороны, на протяжении всего периода пребывания в СССР они испытывали влияние советских коммунистов, которые использовали все возможности для воспитания их по своему облику и подобию. Ситуация усугублялась тем, что как раз в тот период, когда работа по теоретическому обучению революционеров Китая была развернута в СССР достаточно широко, русский радикальный марксизм, которому, по существу, и обучали китайских студентов, начал претерпевать глубочайшую эволюцию. Сталинисты, взявшие под контроль интернациональные школы, с особым рвением повели работу по овладению умами своих подопечных.
Сторонники Сталина, однако, столкнулись с довольно существенной оппозицией — главным образом представленной теми китайскими студентами, которые в такой драматической обстановке не потеряли способности свободно мыслить, хотя и исключительно в рамках коммунистической доктрины. Как это ни покажется странным, но, судя по многочисленным документам, начало формированию китайской левой оппозиции было положено самими советскими сталинистами, втянувшими, как уже говорилось, в конце 1926 г. в свою борьбу против троцкистско-зиновьевского меньшинства ВКП(б) китайских студентов советских интернациональных школ. До той поры ни в КУТВ, ни в УТК, ни в других учебных заведениях, где обучались китайские революционеры, никаких сторонников оппозиции не было: китайцы просто ничего не знали о том, как в действительности проходила дискуссия во Всесоюзной коммунистической партии. Вот что вспоминает о начале антитроцкистской борьбы в УТК Мэн Циншу (она же Мэн Цзинсу, училась в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена в 1927–1929 гг. под псевдонимом Роза Владимировна Осетрова): «В Университете им. Сунь Ятсена раньше не было открытой борьбы с троцкистами,
