бюджета СССР на военные цели и холодной войне было выгодно руководству СССР, так как давало оправдание (основанное на «огромных» военных расходах) низкого уровня жизни людей в СССР[419].
Невзирая на этот длинный список опасений, связанных с перспективой раскрытия оборонных данных, Ахромеев не настаивал, что секретность следует сохранить навечно. Действуя в рамках то ли тактического отступления, то ли стратегической перегруппировки, он просил подождать и не торопиться:
Мы пока не готовы к таким разговорам. Вот выйдем по экономическим отношениям в 90-х годах на мировой уровень, тогда и опубликуем военный бюджет, ничего в нем секретного нет[420].
На апрель 1987 года положение было тупиковым. Реформаторы хотели покончить с секретами сейчас, а не через несколько лет. Но согласия в том, что должно прийти на смену секретности, не было. На этом этапе Беляков озвучил примечательное предложение:
Представляется целесообразным не публиковать фактическую сумму расходов и при подготовке материалов исходить из искусственной формулировки приемлемой для публикации цифры наших «расходов на оборонную деятельность».
Учитывая это, рассмотреть фактические расходы передовых капиталистических стран на эти нужды и сравнить их расходы на душу населения и в процентах от валового национального продукта. Цифра наших расходов на оборонную деятельность (которые должны включать в себя известные расходы на оборону – 20 миллиардов рублей) в процентном соотношении должна быть не хуже развитых капиталистических стран[421].
Дух предложения был очевиден. Беляков действовал как бизнес-консультант из анекдота, который в ответ на вопрос «Сколько будет два плюс два?» понижает голос и спрашивает: «А сколько вы хотите, чтобы было?» Неясно, что имел в виду Беляков, говоря «не хуже». Скорее всего, он имел в виду «не меньше»: все понимали, что опубликованная цифра слишком мала и более целесообразной была бы цифра побольше, чем прежде, которая показывала бы, что СССР не завышает и не занижает свои возможности и может быть равноправным партнером США.
Компромисс
Ахромеев был не одинок в своих опасениях. В начале лета 1987 года выкристаллизовалось сопротивление. В бумагах Катаева есть июльский меморандум того года, подготовленный для подписания семью высокопоставленными лицами: это были председатель Совета министров СССР Николай Рыжков, министр обороны Дмитрий Язов, министр иностранных дел Михаил Шеварднадзе, бывший посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин, секретари ЦК КПСС Лев Зайков и Александр Яковлев, а также первый заместитель председателя КГБ Филипп Бобков[422]. Все, кроме Бобкова и Добрынина, были членами Политбюро. Это был союз тяжеловесов.
Семерка признала, что опубликованная цифра в 20 миллиардов рублей не заслуживает доверия. Для контекста они привели гораздо более высокие оценки ЦРУ – от 15 до 17 % советского ВВП[423]. Вместе с тем они предупреждали: «Представляется, что раскрытие фактических размеров общих ассигнований на нужды обороны СССР в действующих ценах не дает положительного политического эффекта и может даже привести к негативным для СССР последствиям». Их доводы вторили аргументам Ахромеева:
В случае, если бы мы встали на путь детального обоснования своих оборонных расходов в нынешних ценах, то нам пришлось бы ввязаться в бесплодные дискуссии относительно стоимости основных видов вооружения и военной техники, строительных работ и других мероприятий у нас и на западе. При этом объявление истинных цен на отечественную военную продукцию создало бы определенные трудности в продаже нашего оружия зарубежным странам.
Впервые они наметили конкретный план действий:
В сложившейся обстановке представляется возможным… исходить из того, что публикуемый оборонный бюджет СССР отражает [только] расходы Министерства обороны СССР на содержание личного состава Вооруженных Сил СССР, материально-техническое обеспечение, военное строительство, пенсионное обеспечение и ряд других затрат.
В этом секретном документе семеро союзников тщательно выбирали слова. То, что «публикуемый оборонный бюджет СССР отражает [только] расходы Министерства обороны СССР на содержание личного состава Вооруженных Сил СССР» и т. д., выступало как теорема, из которой «представляется возможным исходить». Они не утверждали, что это факт. Далее они писали:
Относительно финансирования научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также закупки вооружений и военной техники может быть заявлено, что необходимые ассигнования проводятся нами по другим статьям Государственного бюджета СССР, причем сопоставление этой части военных затрат СССР с затратами других стран на аналогичные цели лишено смысла вследствие принципиальных различий в структуре вооруженных сил, цен на вооружение, а также в механизме ценообразования.
Публичное сравнение советского военного бюджета с американским, заключали они, будет возможно «в 1989–1990 годах после того, как в Советском Союзе в ходе перестройки управления экономикой будет осуществлена намеченная радикальная реформа ценообразования», то есть через два-три года. «Выход на эти новые позиции позволит нам в определенной степени снять напряжение, которое длительное время существует в вопросе о размерах военного бюджета СССР».
Таким образом, в краткосрочной перспективе Ахромеев добился своего. 6 августа 1987 года ЦК принял постановление, согласно которому оборонный бюджет должен был быть рассекречен, но не сразу, а в течение ближайших двух-трех лет[424]. Это дало бы экспертам время для выработки цифры, которая была бы достоверной и при этом отвечала бы внешним целям советской дипломатии.
Результаты были представлены миру в несколько этапов. Выступая 15 августа 1987 года на Женевской конференции по разоружению, Горбачев подтвердил, что Советский Союз в принципе привержен большей военной открытости. На следующий день заместитель министра иностранных дел Владимир Петровский заявил на конференции, что опубликованный советский военный бюджет, составляющий 20,2 миллиарда рублей, в основном включает в себя лишь содержание войск и т. д. и является лишь частью полного бюджета. (Это подтвердило рабочие предположения, лежавшие в основе значительной части западных оценок советского оборонного бюджета в эпоху холодной войны, о которых говорилось выше.)
Наконец, спустя еще три недели Горбачев объявил, что открытые и сопоставимые цифры советского оборонного бюджета будут доступны в течение «двух-трех лет». На этом реализация постановления ЦК от 6 августа была завершена.
Если бы это постановление было чистосердечным, последующие месяцы должны были бы быть заполнены лихорадочной деятельностью. Чтобы в первом или втором приближении выявить тысячи скрытых перекрестных субсидий на военное производство и закупки вооружения, потребовалось бы провести масштабную бухгалтерскую работу, но нет никаких свидетельств того, что такая работа была кому-либо поручена или проведена. С другой стороны, как и предполагала «семерка», для получения результатов требовалась «радикальная реформа ценообразования», которая, как ожидалось, должна была сопровождать переход к рыночной экономике. Этого тоже не наблюдалось. Напротив, фактом является то, что никакой реформы ценообразования не произошло, потому что все серьезные меры по реформированию экономики были заблокированы сопротивлением и нерешительностью[425].
Пока власти бездействовали, баланс мнений в элите менялся. Осенью 1988 года
