ответил бы — здоровье нравственное и здоровье физическое.
Дети тянутся к борьбе, к состязаниям не потому, что у них заложены разрушительные инстинкты, а потому, что это их естественное состояние роста. Если маленький котенок не возится с другим котенком, не наскакивает на него, не трогает его лапой, не задевает его, давая ему понять, что он намерен с ним состязаться, то такой котенок нездоров, ненормален. Так и ребенок — его естественное состояние заключается в постоянном испытании себя, своих физических возможностей. Этот великий принцип природосообразности таит в себе тайну детского развития, тайну взросления.
Ребенок является частью природы, поэтому и воспитание его должно быть предельно приближено к природе, воздуху, траве, движениям.
Наши усилия направлены на крохотную часть человеческого организма — на мозг. Мы пичкаем ребенка книжками, музыкальными звуками, красками, прививаем манеры — и все это в отрыве от здорового физического роста лишь уродует человеческую личность, высушивает ее жизненные силы, уничтожает сопротивляемость организма и ликвидирует те свойства, которые заложены в самой природе детскости.
Мы почему-то, например, драку непременно связываем с нарушением нравственных норм. А уж если во время стычки ребятишки носы расквасили, мы выносим более суровый приговор — хулиганство. Но пойдем от обратного — если дети состязаются и это укрепляет их дух, их волю, их солидарность, их культуру прикосновений — разве это не есть нравственное воспитание личности? Заметьте, мы все меньше и меньше говорим о воспитании волевых качеств, точнее, о нравственно-волевых свойствах личности.
Употребляют термин «нравственное», «моральное» воспитание. А оно не может быть осуществлено в отрыве от воспитания воли, точнее, от свободы воли. Основание личности и есть ее свобода воли, проявляющаяся в производстве развитых форм общения, в творении всей совокупности ее человеческих отношений. Эта свобода представляется прежде всего мне свободой физического роста, свободой физической раскованности. Многое, должно быть, в воспитании решает расстояние, дистанция, мера приближенности к личности ребенка.
Проблема так называемых «трудных» детей — это проблема дистанции. Если удастся сократить дистанцию до степени прикосновений, значит, в большей мере можно рассчитывать на положительный результат, чем в отчужденно-отстраненных отношениях. Прикосновение родом из материнского воспитания. В нем осязательная сила влияния, то родство человеческого единения, которое ничем не заменишь. Из этого не следует, что надо просто прикасаться, то есть тискать детей. Прикосновение должно быть опосредовано разумным полезным занятием.
Всего этого я тогда не знал. Меня втягивало в общение с детьми нечто другое. Природа детства. Дети были таким же прекрасным и светлым миром, как мир леса, волнушек, звездного неба, звонких весенних ручьев. В этом мире я растворялся и получал несказанное удовольствие. Я был совершенно поражен, когда это мое общение было названо моими коллегами воспитательной работой.
На одном из первых педсоветов отметили, что я включился активно в воспитательный процесс и нахожу различные формы воспитательного воздействия через организацию спортивной, художественной и учебной деятельности с целью физического и нравственного развития школьников.
От такой формулировки меня слегка помутило. Но помутнение было секундным, ибо это педагогическое заключение как-то и приподняло меня. Я быстро сообразил: ага, эти мои развлечения с детьми имеют еще и какую-то значимость, стало быть, я еще чего-то стою.
Нет, я внутренне решительно протестовал, чтобы мои занятия с детьми спортом, искусством, литературой называли работой. И вместе с тем то, что похвалили на педсовете, на какое-то время меня окрылило. Хотя в это же время шли уже и другие процессы, Некоторые педагоги возмущались тем, как я общаюсь с детьми. Говорили: «Слишком доверяет, не выдерживает дистанции. Доходит до панибратства». Специально меня предупредили и Парфенов и Фаик: «Будьте построже: вы — учитель». И я, хотя и не соглашался с ними, а все равно старался подражать им, помимо своей воли копировал их, против чего и восставал.
6
Два начала боролись во мне, помимо моей воли. Первое — духовно-творческое. Здесь давали о себе знать мои пристрастия к живописи, литературе, философии. Я не мог в себе долго носить то, что накапливалось и отстаивалось на дне моей души. Отсюда и жажда учительствования и проповедничества. Мне нужна была среда. Чистая и искренняя. И я восторгался детской доверчивостью. И страдал от того, что они не принимали меня. Мучился, видя, что они не в состоянии подняться на мою высоту. И не понимал, что у них своя высота, своя истинность.
Второе начало я назвал игровым. Зеленые холмы, сочная поросль, бархатистость полей, теплая земля, шершавость стволов, звенящие ручьи, ясное небо, счастливые песни птиц — все это, оказывается, имеет прямое отношение к воспитанию. Все это соединяется с детской душой, является частью ее жизни. Жизни, несоединимой с моим заумным проповедничеством.
Детская душа нуждается в одухотворении не только силами природы, но и силами культуры. В игре я вдруг увидел могучее средство, способное соединить духовное и природное начала. Игра на вольном просторе обнаружила самое разное в детях, их живую пытливость, ловкость и сноровку, раскованность и бесстрашие, нежность и беспощадность. Они состязались в благородстве. Здесь не было скидок на возраст, разум, на силу или слабость. Здесь властвовал закон игры: вольный, справедливый.
Но в игре было что-то еще, чего я не мог понять. Что-то манило и исчезало, необыкновенно прекрасное, не просто притягательно-красивое, а истинно прекрасное, которое уже обозначилось, но сторонилось меня, потому что истинно прекрасное чуждо суетливой шумности, бездумной сварливости и жадной рекламности.
Я потом у Блока где-то прочитал, что истинно прекрасное не взять силами той любви, которой люди любят красивое, или умное, или доброе, или правдивое, которой они любят закат солнца, красивую женщину или стройную диалектику.
Так вот эти два начала, манившие меня в общении с детьми, я не мог взять силами той любви, которая развивала во мне эгоистические свойства, отчуждение в конечном итоге и от детей и от взрослых.
Я много лет спустя понял, да и сейчас так считаю, что объединить эти два начала: игру и жизнь, игру и духовность — значит приблизиться к познанию великой человеческой гармонии, именуемой воспитанием.
Когда там, в соленгинской чистоте, состоялось это мое первое сближение с игрой, мне многое открылось.
Летом, в каникулы, я заехал в пионерский лагерь, где начальником был физрук нашей школы Сердельников Александр Васильевич.
Я терпеливо прождал почти весь день, пока Сердельников проводил планерку, бегал в воинскую часть, получал какой-то инвентарь, на ходу писал программу «Вечера сказок». Вокруг меня все кипело. Я чувствовал себя так, точно был вписан в кадр комедийного фильма, где дети с ошалелым
