я испытывал от общения с детьми, и в тех взглядах, которыми сопровождали нас высыпавшие на крыльцо мальчишки других отрядов, работники столовой, медпункта.
Пока врач осматривал ребят и разукрашивал их конечности зеленкой, в кабинете начальника состоялся педагогический диспут. У Сердельникова были такие доводы: дети должны прибавить в весе, сохранить свое здоровье и научиться пионерским делам. Кроме того, мне рекомендовалось заняться более изящными мероприятиями: моделированием, скажем, строить кораблики из фанеры и картона (которых, кстати, не было), готовить самодеятельность к дню песни, разучивать речевки.
— Ну а если вы хотите наладить в отряде трудовое воспитание, — обратился ко мне Сердельников, — можно помочь совхозу в прополке кукурузы.
Сердельников точно прочел мои мысли:
— Вы говорите, что игра и труд слиты воедино. Вот и поиграйте на прополке… Я вам и в школе еще говорил: труд — дело серьезное и смешивать его с игрой непедагогично.
— Детский труд без игры, без радости и удовольствия — самая настоящая чепуха! — отрезал я, решив про себя, что мне с ним церемониться нечего: выгонит так выгонит!
Наш спор решила Дина Ивановна, врач. Она сказала, что ребята здоровы, что у них волчий аппетит и что ее сын не дает ей покоя: просится в эту самую флотилию.
Я вышел к отряду и передал им часть нашего разговора с начальником лагеря.
— А мы все знаем, — плутовато остановил меня Вася Чалый. — Завтра работать поедем.
— Работать — не то слово, — сказал я. — Мы должны доказать, что умеем не только играть. Поедут два отряда. За все будут отвечать командиры, а я пойду рядовым матросом на корабль «Гром». Примете?
Мы обговорили план завтрашнего выхода в поле.
— А послезавтра, — сказал я им, — мы отправимся на плотах по реке дня на два.
После ужина мы несколько раз прорепетировали отработанный в деталях отъезд в поле. Вася Чалый подавал сигнал поднятием вымпела на длинном шесте, и все экипажи в одно мгновение в строго определенном порядке подбегали к Толе Барашкину.
Утром пришла совхозная машина. Не успел Сердельников и двух слов сказать водителю, как ребята по сигналу Чалого влетели в кузов: «Гром», «Аврора» и «Жасмин» с правого борта, «Вихрь», и «Варяг» — с левого.
— Здорово вы их вымуштровали, — сказал шофер. — Я думал, что вы часа два прособираетесь.
Сердельников довольно улыбнулся.
…Соседний отряд все еще отсчитывал и пересчитывал кукурузные ряды, а наши «экипажи» как врезались с ходу в поле, так и пошли не останавливаясь. Вася Чалый то и дело переставлял отрядный вымпел.
К двенадцати часам мы закончили свой участок, взяли еще по одному рядку, а потом вышли навстречу второму отряду.
Вожатая второго отряда отчитывала подростка, который отказался работать.
— Вы только посмотрите на этого пионера, — обратилась она к Сердельникову. — Не хочет помогать совхозу, говорит: «Я не трактор, не железный».
Сердельников молчал.
— Как тебе не стыдно так рассуждать! — продолжала отчитывать вожатая. — Кто тебя научил только таким словам? Придется обсудить тебя на совете дружины или написать в школу. Ты посмотри, как в первом отряде трудятся пионеры.
— В первом-то отряде и я бы работал, — ответил подросток, — у них интересно. Они на плотах в поход собираются.
— А кто же вам не дает сделать плоты? — неожиданно для меня сказал Сердельников.
Подросток искоса посмотрел на педагога и уныло склонился над своим рядком. Мы не стали ждать машину. Ушли на свою верфь пешком. А вечером на линейке Сердельников на все лады расхваливал наш отряд. И тогда вышел из строя Толя Барашкин и отчеканил во весь голос:
— Товарищ, начальник лагеря, завтра наша флотилия «Морской лев» отправляется в двухдневное плавание и приглашает вас на борт флагманского корабля «Варяг»!..
* * *
Вечером я ужинал в гостях у Сердельникова.
— Какие ребята! — восторгался я. — Столько такта, мудрости. А что, прав был Толстой…
— Детишки ничего, — соглашался Сердельников. — Обижаем мы их в школе. Ходу не даем — гыркаем!
— А какой Барашкин организатор!
— Атаманства в нем хоть отбавляй, — засмеялся Сердельников. — Порода…
И тут я узнаю, что Барашкин приходится дальним родственником Сердельникову. Что Сердельникову по душе эта вольная жизнь с детьми. Поражаюсь я и тому, что Сердельникова так любят и ценят в лагере, а я никак не увидел там, в школе, его достоинств.
Сердельников наливает мне вина. За окном поздняя ночь, и мне так радостно сидеть здесь, в комнатке, и говорить о том, что беспокоило меня раньше. И Сердельников кажется мне самым лучшим человеком на этом свете. И я думаю, как же прекрасно, что меня пристроили в лагере. И мой стыд (раньше я так скверно относился к Сердельникову) потихонечку рассеивается.
* * *
Возвратившись из пионерского лагеря в школу, я поделился с Парфеновым своими соображениями относительно возможного переноса некоторых игровых методов в практику школы:
— Надо непременно попытаться объединить игру и учебу, — убеждал я директора. — В игре преобладает добровольность, азарт, интерес. А учение чаще всего строится на долге, на выполнении обязательных требований, которые не всегда ребенку интересны. Игра способна увлечь детей, снять усталость…
Я убеждал Парфенова, а он хоть и сказал: «Что ж, попробуйте», а все равно несколько раз предупредил:
— Нельзя соединять игру с учением. Несоединимые это вещи.
А я стал играть с детьми. И тогда-то и зародились первые конфликты у меня с педагогами, да и с самим Парфеновым.
7
Это потом я стал заниматься теорией.
Это потом я узнал об игровом космосе Платона, эстетическом состоянии игры у Канта, концепции игры Шиллера, утверждавшего, что человек, собственно, только тогда является человеком, когда играет. И позицию культуролога Йохана Хейзинги, противопоставившего гомо сапиенсу гомо луденса (играющий человек). И противоречивость игры, обнаруженная Германом Гессе в его «Игре в бисер», где стерилизованная культура способна убить в человеке человека, убить средствами эстетических начал в игре, средствами «всестороннего развития». Эта же мысль у Хейзинги, выступившего против «рекрутизации» человека в какую-либо тотальную коллективность и в своем «гомо луденс» рассмотревшего возможные игровые соотношения: игра и миф, игра и серьезность, игра и наука, игра и правосудие, игра и поэзия.
Это потом я читал Плеханова, увидевшего связь между игрой и трудом, в культурно-исторической эволюции человека, и Маркса, рассматривавшего игру физических и интеллектуальных сил как высшую меру духовной развитости, как способ преодоления отчуждения и различных форм дегуманизации.
Сейчас мы повсюду, в искусстве, педагогике и в культуре, видим связь между игрой и творчеством, игрой и формированием человека. Игра становится способом преодоления стандарта, формализма.
Я оглядываюсь назад. Всматриваюсь в события тридцатилетней давности.
Школа
