смехом и гомоном, напоминающим птичьи базары, пробегают мимо стороннего наблюдателя. В порядке самоутверждения я стал критически всматриваться в их суету.
В двух шагах от меня прошел отряд. Возглавляла колонну совсем уже немолодая женщина в пионерском галстуке. Она делала отчаянные попытки придать своим движениям бодрую приподнятость: пела и размахивала рукой (другая рука была занята огромной хозяйственной сумкой).
Изредка она оглядывалась на мальчишек и выкрикивала:
— Барашкин, не выходи из строя! Чалый, подтянись!..
В Барашкине я узнал ученика нашей школы. Он меня не видел, и я с интересом стал наблюдать за ним. Барашкин, должно быть, наслаждался тем, что дразнил воспитательницу. Он то и дело выскакивал из строя, зачерпывал ладонью воду из речки и похлопывал себя и товарищей по спине.
Потом отряд «приставил ногу». Воспитательница раздраженно обратилась к девочке, очевидно, председателю отряда:
— Таня, дальше так работать невозможно! Барашкин и Чалый ведут себя безобразно. Надо принять меры.
Таня строго приказала:
— А ну, Барашкин, выйди из строя! И ты, Чалый…
Когда оба вышли из строя, отряд рассмеялся: Барашкину вздумалось строить гримасы, а Чалый стал подтягивать штаны. Тогда воспитательница предъявила ультиматум: или дисциплина, или она сейчас же отправит Барашкина домой.
Я не знаю, чем кончился этот эпизод, потому что тут же ушел: неловко стало наблюдать за развитием конфликта.
Вскоре я повстречал изгнанного из отряда Барашкина, которому не преминул сделать внушение:
— Нельзя, брат, школу подводить, нехорошо.
Может быть, от того, что я назвал его братом, а может, и еще по какой причине, Барашкин вдруг погрустнел, и глаза его, так мне показалось, увлажнились. Я обнял его за плечи, а он будто ждал этого, уткнулся в мою грудь и заплакал. Я был в растерянности и не знал, как быть. Я чувствовал, как моя рубашка становится горячей от его слез.
— Вы расскажете отцу? — вырвалось у Барашкина.
— Не собираюсь я ничего говорить твоему отцу, — сказал я.
Барашкин просветлел. Слез как и не бывало. И я снова удивился этим переменам.
В это время меня позвали к Сердельникову. Он сказал мне, что первый отряд остался без воспитателя, и показал мне заявление той самой женщины, которая недавно отчитывала Барашкина.
Отряд оказался без воспитателя. А я был без дела. И Сердельников решил отдать в мое распоряжение ребят, заверив, что через день-два приедет вожатый.
Размышлять долго не пришлось. Мы решили по-настоящему отдохнуть. Сбили плот и на следующий день часов в пять утра отправились на рыбалку. Клев был отличный, и, вместо того, чтобы вернуться к завтраку, мы послали в лагерь гонца с запиской: «Очень клюет! Просим разрешить…» Минут через сорок наш гонец примчался с целой сумкой бутербродов. А вечером нашему отряду на линейке объявили благодарность… за интересно прожитый день.
После линейки ребята окружили меня со всех сторон и стали просить остаться с ними еще на несколько дней.
Меня пригласил и Сердельников. Сообщил таинственно, что с руководством относительно моего назначения он уже договорился и что мне поработать в лагере прямая выгода: дополнительный месяц отпуска будет.
Я согласился. Когда объявили в отряде, что я буду у них вожатым, ребята захлопали в ладоши, закричали «ура!». В моей душе что-то всколыхнулось, и появилось ощущение, ранее мне неведомое.
Я остался с отрядом один на один.
— На рыбалку завтра опять поедем, — предложил Толя Барашкин.
— И мы хотим! — закричали девчонки.
Я обвел глазами ребят. Где-то поодаль от нас стояли малыши. Среди них я узнал Васю Чалого.
— И ты хочешь? — спросил я у него.
— Плот не выдержит, — заметил Барашкин.
— Сделаем еще, — сказал я. — Бревен полно кругом.
— Флотилию построим! — засмеялся кто-то.
Полчаса мы потешались над тем, чтобы придумать название флотилии, разбились на экипажи. Вечером я объявил начальнику лагеря, что теперь отряд будет называться флотилией «Морской лев», а звенья — крейсер «Варяг», корабли «Гром», «Вихрь», «Жасмин» и «Аврора». Командир флотилии — Толя Барашкин, а политрук — Вася Чалый.
— А кем же у тебя будет Таня Субботина, председатель отряда?
— Она командир «Жасмина» и по совместительству ведает кают-компанией.
Однажды утром, когда на «Варяге» уже стояла мачта с флагом, к нам на верфь пришел Сердельников.
— Это уже не лагерь, а лесозаготовки, — сказал он. — Запрещаю…
— Александр Васильевич, — взмолился я, — это же игра!
Сердельников шуток не любил. Не глядя в мою сторону, он отчеканил:
— Какая это игра? Рабский труд! Малышей заставить бревна таскать. Что нам родители скажут?
— Никто бревен не таскает. Ребята скатывают их с обрыва, а потом по реке сплавляют сюда. Это же интересно.
— Что вы мне сказки рассказываете! Посмотрите лучше, как мальчонка надрывается.
Навстречу нам Вася Чалый тащил бурлацким способом бревно. Начальник подошел к нему, расслабил лямку и потрогал оставшиеся на плече следы.
— Больно?
— Совсем нет, — улыбнулся Вася.
— Ну вот что. Ты это бросай и иди в лагерь, — сказал ему Сердельников. — А вы отведите весь отряд в изолятор на медосмотр.
Насчет изолятора Сердельников, конечно, загнул. Это он всем показывал, что старше меня по должности здесь.
Я попытался еще раз объясниться. В ответ на мои объяснения Сердельников строго заметил, что пока что он отвечает за жизнь и сохранность детей и знать больше ничего не желает.
— Тогда мне нечего здесь делать, — бросил я ему вслед.
Сердельников пожал плечами. Я готов был сегодня же, сию минуту уехать из лагеря.
Молча, точно в чем-то виноватые, ко мне подходили ребята. Они смотрели на меня с надеждой, и я пообещал им сделать все от меня зависящее.
— Может быть, действительно вам тяжело? — спросил я у них.
— Да что вы! Да мы…
— Да я разве такие бревна таскал, когда дом строили?
— А я…
— Построить отряд, — обратился я к Барашкину.
Ребята, не дожидаясь команды, вытянулись в два ряда, и я осмотрел их. На руках и на ногах у мальчишек были царапины. И только.
— Что ж, пойдем в изолятор, — сказал я, пристально всматриваясь в лица детей. — Только с песней…
Отряд неистово шлепал босыми ногами по территории лагеря и, как мне показалось, с особым удовольствием пел:
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает…
Во мне боролись два желания. С одной стороны, я хотел приостановить песню, в которой звучал вызов начальнику. Усвоенная мною профессиональная педагогическая этика требовала, чтобы я был заодно с администрацией, а не с этими милыми сорванцами. В то же время я был захвачен пробудившейся силой отряда. Эта сила была сосредоточена и в песне, и в той радости, которую
