«Ты у меня в следующий раз!» — вижу, как она одернула малыша, кому-то пригрозила веником. И мое переключенное на школу состояние санкционирует ее действия. Я, правда, ее будто бы и не замечаю, но, в общем-то, одобрительно отношусь и к ее угрозам, и к шлепкам мимоходом: так надо для порядка — школа начинается, как и театр, с вешалки. Два девятиклассника стоят с повязкой: девочка и мальчик. Девочка с особенной тщательностью уложила волосы: как же, у всех на виду. Весело бросает она своим однокашникам: «Привет, привет!» — и чуть кокетливо учителям (в особенности молодым): «Здрасте»; и глаза либо преданно-добры, либо с потупленным взором: дескать, пожалуйста, проходите, рады вам; и глаз ее косит в сторону протискивающегося малыша, стремящегося все же проскочить без второй обуви, и ему резко: «Ничего у тебя не выйдет, беги домой, пока время есть». — «У меня нет второй обуви дома!» — канючит малыш. «Такого не бывает», — отвечает старшеклассница. «Бывает! — орет сорванец. — Чего ты ставишь из себя!» — «Как ты разговариваешь?!» — повышает голос старшеклассница, и ее глаза округлились, точно она исполняет роль родительницы в игре «дочки-матери». Ее поддерживает совсем важный юноша-дежурный. С ним шутки плохи. «А ну двигай отсюда!» — выдавливает он, и его рука поплыла в сторону малыша. Не доплыла: малыш увернулся. Моя педагогическая душа все слышит, но никак не реагирует на происходящее: это уже вошло в мое «я» как необходимость, как эти стены, как эта дверь, как эти часы со звонком. Сначала, в первые дни, мне казалось это странным, несколько жестким, но потом я даже радовался тому, что эти два юных цербера так лихо наладили пропускную способность с четким отбором, с четкими заключениями: «А это что у тебя болтается, марш домой!», «А ну покажи руки! Не умывался, наверное». — «Умывался!» — оправдывается второклассник. «А ну покажи уши. Ну да, так и знала — уши грязные. Записываю тебя». Я слышу все это. Чем больше будет таких замечаний, тем спокойнее в школе, тем сильнее педагогический авторитет, тем лучше дисциплина. Это уже педагогические формулы, которые повторяются изо дня в день. Эти формулочки вытеснили что-то из моей прежней души и заняли свое место надежно и прочно. Комочек из этих образований растет с каждым днем, и всячески его рост поддерживается школьным укладом. Вот подошел дежурный учитель, спрашивает у своей гвардии: «Ну что там у вас?» — «Посмотрите, — показывает ему ученик список, — в пятом «А» два человека, во втором опять Миронов без обуви пришел. В третьем грязные уши». — «Хорошо, — говорит учитель. — Сегодня надо повнимательнее и построже». Это говорится каждый раз, но эта фраза действует магически — и вскоре список у дежурных увеличится втрое, а то и вчетверо.
Потом начинается галоп. До звонка на урок минут пять-семь, надо успеть. Учительская. У дверей нарушители порядка. Быстро собираются учителя, приходит директор. Директор молчит, слушает. Он так серьезен, будто ничего на свете более серьезного не знает. «В третьем грязные уши, Миронов без второй обуви опять, систематические нарушения в пятом классе…» — докладывает дежурный. Как провинившиеся стоят классные руководители этих классов. Они потупили взор: никуда не денешься против объективной реальности. Тот самый педантический комочек в их душе разрастается, «ну погодите» — созревает угроза своим питомцам. Я принимаю все эти явления как должное, знаю, что в пятый класс надо прийти несколько позже (у меня там первый урок), потому что классный руководитель опередит меня и, пока я подойду к дверям, успеет выдать гору наставлений, угроз, внушений.
Если этот механизм действует четко, то, говорят, педагогам работать легко. Надо только вот так ежедневно потихоньку подкручивать пружину, чтобы весь завод не вышел, а точнее, чтобы никогда он не кончился.
В парфеновской школе этот механизм был отработан до предела. Этот механизм обеспечивал развитие всех сцеплений. Магическим словом было слово «урок». Урок, мне представлялось, это какая-то зарешеченность линий, острых непонятных сочетаний, скобок, цифр, давящих принуждений. Урок, так мне показалось, был выше и учителя, и писателя, которого я должен был преподать детям, и духовных ценностей, которыми я должен был пропитать детское сердце. Урок — это части: оргмомент (дети, встали, ровнее, ровнее! так, сложили учебники, прекратите шуметь! сколько раз вам говорить можно! — и леденящий взгляд мой — ожидание, пока не погаснут искры в глазах детей! так, все погашено, теперь можно приступать!), потом опрос; слова-то какие, черт побери, «опрос» звучит как дознание, что-то выхолощенное, без влаги, без плотности, соедините два слова — «опрос» и «ребенок»: какой разительный контраст, разве не ощущаешь запыленную пустоту в этом «опросе», хлещущую по детским лицам, по безмятежному, но пытливому сознанию, — этот полупопугайный пересказ учебника, топтание на месте, замороченность, невероятная скука и ухищрения учителя: так, а теперь кто добавит, так, прекрасное дополнение, ставлю пять! Есть, подачка сработала, на лицах других тайная зависть (за что же пятерка? — вот повезло ему, меня спросите! меня спросите!) и руки до потолка, вот-вот выскочат из суставов, улетят в невесомость. Нет, я не даю воображению разгореться — не хочу видеть эти плавающие ручонки, кричу: «Руки!» — это значит, чтобы у всех руки были опущены, точнее, чтобы локоток не отрывался от парты; кое-кто подставляет под локоть кулачок, такую малость я допускаю — меня всему этому учат, наставляют, я молодой, самый молодой, необкатанный, не доведенный до кондиции, поэтому меня шпыняют, поправляют, даже физкультурник: что же, если каждый будет тянуть руку до потолка, делает он мне замечание, единство требований нарушится; и я слежу за этим единством, я должен солидаризоваться со всем этим нелепым сложившимся уставом, и этот устав должен ощетиниться из моей живой основы, я должен превратиться в механизм, служить четкости урока, я стараюсь подражать увиденному, опросить не больше и не меньше (лучше больше — потому я двоих заставляю писать планы на доске, а двоих отвечать по карточкам) — один у доски, двое дополняют, итак, семь человек за двенадцать минут: так, не тяните время, если кто замешкался, говорю я, так, кто продолжит? прекрасно, что у вас получилось, так, ответы никуда не годятся! кто исправит? И крутится колесо урока, а я думаю, с чего бы начать объяснение, ага, надо же цель урока сформулировать, я формулирую цель, а дети после опроса совсем размагниченные (черт с ним, с объяснением, выучим по учебнику), сидят сонные, а я завожусь точно по схеме, которую в меня втиснули: положительные черты Печорина, отрицательные, пишем план, дети: а) эпоха, б) Лермонтов — выразитель… в) Печорин
