поздно, а на часы мне даже и страшно взглянуть, посмотрю и напомню тем самым Софье Николаевне о времени, и она встрепенется и скажет: «Пора», и так останется невыясненным то самое главное, как же мне быть в этой жизни. Черт с ними, с теми пропастями и туманами, с запятыми до и после «туманов», сроду я никому не скажу об этом злосчастном уроке, только не запрещали бы мне работать с детьми, вон какие результаты пошли — одни пятерки и четверки в журналах! Если все хорошо, так зачем же меня выпихивать отсюда как непригодного да неуживчивого. И об этом обо всем я вдруг возьми да и заговори с Софьей Николаевной напрямую:
— Как я рад, что вы все поняли. А я уж думал конец.
— Что я поняла?
— Ну, что не правы Парфенов с Фаиком.
— Откуда вы взяли, что я это поняла?
— Вы увидели значительно больше, чем я предполагал. И вам стало стыдно, что вы приехали подготовить заключение…
— Какое заключение?
— Ну, что не правы Парфенов с Фаиком.
Софья Николаевна переменилась в лице. Исчезла ее возвышенно-добрая приподнятость. Инспекторский глаз стал отдавать холодным блеском.
— Откуда вы это взяли? — закричала она. — Вы мнительны! У вас болезнь Ивана Грозного? Мания величия и мания мнительности! Не так ли? Скромности вам недостает, вот я что вам скажу!
— При чем же тут скромность? — лепетал я, глядя на нее, совсем чужую и обозленную. Она меня не слушала. Она даже отошла чуть-чуть в сторонку, на самую кромку высокой обочины дороги, отчего казалась выше меня на полголовы. На ней был широченный темно-синий плащ с широкими рукавами, этот плащ плескался на ветру, будто огромная птица кружила надо мной: вот-вот нанесет мне последний удар:
— Вам идут все навстречу. Вам помогают, а вы сели всем на голову. У нас десятки талантливых педагогов, и никто не требует к себе особого внимания…
Я едва не плакал от тоски, от потерянности. Надо было распрощаться с Софьей Николаевной, а духу не хватало сказать ей последние слова, да и как я их могу сказать, когда мы забрели с нею черт знает куда, любимые горки вздумалось ей посмотреть и попрощаться с ними. Мы идем молча. Вижу, и ее глаз смягчается. Косит она в мою сторону. А я молчу. О чем я должен говорить, когда такое услышал от нее!
— Извините, — вдруг сказала Софья Николаевна. — У меня тоже с нервами не в порядке. Извините. Нельзя мне было так с вами. Не слушайте меня. Поступайте как знаете, а я постараюсь вам помочь. Ничего не обещаю, а постараюсь. Все не так просто, как вам кажется. Ох как непросто все в этом мире. Может, вам и повезет. Мне, признаюсь, не повезло. — Голос ее задрожал. Я смотрел на нее, и глаза ее стали добрыми и прекрасными. — Я растеряла все, что было во мне ценного. Растеряла. Разбазарила. Не сберегла. Самое главное ушло. А с вами — как со своей молодостью столкнулась. Честно признаюсь, позавидовала.
Я ушам своим не верил. Я не знал, как надо поступать в таких случаях. Впервые мне говорили здесь не просто добрые слова, а еще такие, в которых был какой-то большой смысл. В ее предположениях что-то сходилось с тем ее главным вопросом: «А для чего вы живете?» Когда я сам задавал себе этот вопрос, всегда к сердцу подступала мучительная неразрешимость. А тут вдруг вроде бы как самое главное прояснилось, значит, она что-то одобряет во мне, неспроста же сказала: будет стараться помочь.
Я молчу. Я боюсь, чтобы не ушло то искреннее, что с такой ясностью прозвучало в ее дрожащем голосе.
— Ну вот мы и пришли, — сказала она вдруг и подала руку.
— Но еще же далеко, — удивленно проговорил я.
— А дальше я пойду сама. Постарайтесь успокоиться и, если можно, никому не говорите о нашем разговоре… — Она широко улыбнулась и крепко стиснула мою ладонь.
Она уехала на следующий день, и я стал ждать. И потянулись в школе дни, непонятные, полные тревог, неожиданностей и перемен.
Не прошло и недели после отъезда Софьи Николаевны, как мы прочли в местной газете фельетон, в котором жестоко бичевалась деятельность Павла Алексеевича Нечаева. Самодур, волюнтарист, культ личности, отжившие методы руководства, нарушение элементарных норм этики — вот что приписывалось Нечаеву. Приводились примеры, цитировались резолюции: «Этих двух дам поставить на место» или «Убрать немедленно, даже если он святее римского папы».
В фельетоне упоминалась и Софья Николаевна: будто готова была вопреки здравому смыслу выполнить любую просьбу Нечаева…
Этот фельетон сбил с толку соленгинских педагогов: что же будет? Впрочем, вскоре пришли более тяжкие новости. Поляков, побывавший в центре, рассказал со всеми подробностями, как подействовал этот фельетон на Нечаева. Три дня Нечаева не было на работе. Его хватились. Взломали дверь — увидели мертвого Нечаева. В комнате было много пустых и недопитых бутылок. Должно быть, у Павла Алексеевича в субботу были гости, рассказывал Поляков, а ночью — инфаркт. Легкая смерть — во сне. Поляков был на похоронах.
— И Софья Николаевна была? — спросил Сердельников.
— Была. Вся в черном. Надо сказать, держалась достойно.
— А жена? Дети?
— Никого из родственников не было. Это-то и странно.
— А сообщили им? — допытывался Сердельников.
— Как же, телеграммы дали. Говорят, и уехали они от него незадолго до смерти.
— Непорядок, — отметил Сердельников.
— Совсем не дело, — добавила Марья Ивановна.
— Сын, говорят, отказался от отца. И дочка тоже. Официально, можно сказать, добавил Поляков. Он рассказывал об этом даже с какой го злой радостью.
— Непорядок, — бубнил Сердельников. — Непорядок.
А потом забыли и про Нечаева. Время покатилось в Соленге, как и прежде, легко и весело. Надвигался конец учебного года, а тут работы было невпроворот.
Всякий раз, когда я вспоминал Софью Николаевну, мне было неспокойно. Точно я чувствовал вину перед нею. Что-то болезненно-щемящее подкатывалось.
В тот памятный вечер, когда мы бродили с нею по проселочным дорогам, я был глух. Я не слышал гула ее сердца. Меня занимали только мои тревоги. А она все допытывалась:
— А как это вы решили заниматься с бывшими уголовниками?
— Да никакие они не уголовники! Нормальные люди. Кто подсказал и натолкнул? Нет, это я сам! Сам! — И, должно быть, в моем голосе и в моих движениях было столько бахвальства, что она не выдержала тогда и ушла…
Я вспоминал, с каким самозабвением и невниманием к ней я рассказывал, как это прекрасно — найти себя, посвятить любимому делу, обрести ту чистоту, какую, может
