отремонтировал с детьми физкультурный зал, с колхозом договорился трудовой лагерь разбить на берегу реки.
Я был уверен в том, что всякие раздоры позади. Только крохотная часть моей души будто ощущала что-то несуразное в контактах с учителями. Иной раз вдруг замолкали педагоги, когда я в учительскую входил: с чего бы это? А я в такие минуты как ни в чем не бывало еще веселее глядел, с Сердельниковым обнимался: «С вас причитается за ремонт физзала», либезил перед Фаиком: «Заметьте, я первым сдаю ведомости, при раздаче наград не обойдите и меня своей милостью…» Улыбались и Фаик и Сердельников. Даже похваливали меня.
Мама не верила моим заверениям, что все ко мне хорошо относятся. К ней поступали иные сведения. И она по-прежнему просила:
— Сыночек, уедем отсюда.
Когда мама произносила эти слова, я кричал, возмущался. Мама плакала, и мне было стыдно. И я просил у нее прощения. А она не прощала. Я шел в школу, а то состояние, какое было рождено моей истерикой и мамиными слезами, не оставляло меня. И как я ни старался быть веселым, а все равно холодная настороженность сидела во мне.
Много позднее я понял, что процесс изоляции «неудобного» чудака сложен и в разных формах может проходить — открытых, скрытых, тихих и бурных. Изоляция — это работа. Большая и долгая. Она может строиться и на таких движениях, где дух отчуждения материализуется как бы подспудно. Вроде бы и нет ничего, а изоляция происходит, крепнет, изоляционная лента пеленает тебя, настоящая, крепкая, хватательная. Бережно и неприметно пеленает: ноги, руки, лицо.
Я тогда не понимал, да и теперь не могу в толк взять тончайших механизмов отчуждения одного человека от других. Каким образом созревает идеальное решение? Как оно поддерживается, подогревается? Может быть, есть в законах отчуждения что-то всесильное, чего не способен постичь человеческий ум?
Может быть, тогда, на педсовете, коллективное неприятие опутало меня первым слоем изоленты. А потом это колечко стало наращиваться концентрическими кругами. И я обрел новый вид скованности, ранее неведомый. Эта скованность вроде бы и освоенная, привычная, вошедшая в номенклатуру моих ожиданий, а все же чуждая моему нутру, моей вольности, поскольку все время, хоть и ласково, напоминала мне о надвигающихся возможных бедах. Я вроде бы и привык к этим тревогам. А все равно ходил, точно был в состоянии предыспуганности. В сознании все перемешалось: обязательно глупостей таких наплетешь, что век не забудутся, так в гроб и сойдут с тобой. На следующий же день после того злополучного педсовета я уже ощутил провал вокруг себя, и флажки размахивающие приметились мне. Вижу, повернулась голова математички, и будто флажком взмахнула: идет! это я, значит, иду, и высунулась другая голова и рука с флажком: идет! И даже если я в укромном уголке с кем-то разговорился, и жалость в моих глазах убрала этот самый волчий флажок, и ко мне с лаской, как Сердельников, как Поляков, и у меня на душе вдруг теплом отдало, то при появлении на горизонте новой личности все рассыпалось, и приветивший меня отскакивал моментально, и мне становилось совсем не по себе.
Когда Поляков под руку меня взял однажды и стал говорить, что все обойдется, с кем, мол, не бывает, в эту минуту как раз и появился в конце коридора Парфенов, и мгновенно Поляков повысил голос и переключился на другую волну:
— Я же вам говорю, — почти заорал он, что совершенно несвойственно было его спокойно-вкрадчивой натуре, — вы поступаете неверно, не уважаете коллектив, что надо в корне пересмотреть свое отношение к людям…
Я остолбенел. Я сначала не мог понять, почему вдруг он так переключился на иные интонации. Оказывается, всё просто. Ему нужно было алиби. Ему нужно было мгновенно выставить тот свой флажок, на котором ясно читалось: «Я не с ним! Хоть я и иду в одном ряду, и под руку его держу, но это так, для приличия, я выполняю общий устав — и все знайте, что я в другом круге, а в это чертово кольцо попал случайно, а коль уж попал, то решил окончательно вбить еще один гвоздь».
И потом у Полякова будет повод сказать при случае: «Я ему говорил. Я провел определенную работу».
Конечно же, готов согласиться с тем, что действительно у меня больное воображение, и мнительность чрезмерная, и самолюбие, подогретое обидой, если бы не реальность. А реальность раскрутилась с такой неожиданной силой, что я и опомниться не смог.
Через несколько дней вызвали меня в отдел учебных заведений. Парфенов командировку подписал, ничего мне не сказал, и никто не сказал, хотя все знали, для чего меня вызывают, только я не знал.
В отделе учебных заведений, в самом помещении, стало как-то светлее. Солнышко играло на пустых столах. Пришел Киреев.
— Крошутинский Василий Маркович вас примет, — сказал он.
— Я хотел бы Софью Николаевну повидать, — тихо проговорил я.
— Уехала она. Нет ее. — Я так тогда и не понял, куда и на сколько она уехала.
Меня принял ласковенький, исполняющий обязанности начальника Крошутинский, совсем неказистый человечек с белесыми ресничками.
Нет, не «как живете? что читаете?» спросил он. Совсем другое спросил. Приятное:
— Хорошо работается? — спросил.
— Очень хорошо, — совсем расцвел я и душой к нему потянулся, чтобы слиться с его доброй начальственностью, совсем не начальственностью, а вроде бы как абсолютно равной человечностью. А как только я потянулся к нему, он будто на стоп-кран нажал.
— Мы решили, — сказал исполняющий обязанности начальника, — перевести вас из Соленги в иное место, где бы, как это выразиться, вам удобнее было работать.
— Но я не хочу переходить никуда, — ответил я, все еще веря, что это важно и убедительно — мое «не хочу».
— Весь коллектив против вас! — проговорил Крошутинский с нажимом и показал заявление соленгинских учителей, в котором убедительно просилось перевести меня в другое место, где я бы, в полную меру проученный, все понял и осознал.
— Неужели и Парфенов подписал? — вырвалось у меня, а глаза шарили по бумаге, где было тридцать подписей.
Я глядел на подпись Парфенова, а Крошутинский уже шептал мне почти на ухо:
— Так вот я и говорю, что с вашими способностями надо шире развернуться. Завучем вас поставим…
А я — нет-нет! Никаких завучей. И никуда из Соленги. Здесь прирос я к чему-то. Почему? Меня все любят. И я люблю. И Парфенова люблю. Вы даже не поверите, какой это человек! И Сердельникова, и Завьялову. Фаика, признаюсь, не очень, хотя мне он вреда и не сделал, просто
