символ <…> выхолощенного существования.
Метафора «пища = жизнь» является весьма древней, о чем см. хотя бы работы О. М. Фрейденберг.
Отказ в пище как метафора отказа в жизни фигурирует в семейных историях героев «Скрипки Ротшильда» и «Крыжовника» <…М>отив 'Лишения пищи' всегда присутствует и в сюжетах типа Золушки, где
герой питается объедками со стола, в то время как
его мучители едят досыта[43].
В «Анне на шее» этот мотив вернется в описании домашней жизни супругов:
За обедом Модест Алексеич ел очень много и говорил о политике <…> о том, что <…> семейная жизнь есть не удовольствие, а долг <…> И, держа нож в кулаке, как меч, он говорил:
– Каждый человек должен иметь свои обязанности!
А Аня слушала его, боялась и не могла есть, и обыкновенно вставала из-за стола голодной. После обеда муж отдыхал и громко храпел, а она уходила к своим <…>
Она садилась и кушала с ними щи, кашу и картошку, жаренную на бараньем сале, от которого пахло свечкой.
И в эпизоде с посещением театра:
Когда проходили мимо буфета, Ане очень хотелось чего-нибудь сладкого; она любила шоколад и яблочное пирожное, но денег у нее не было, а спросить у мужа она стеснялась. Он брал грушу, мял ее пальцами и спрашивал нерешительно:
– Сколько стоит?
– Двадцать пять копеек.
– Однако! – говорил он и клал грушу на место[44]; но так как было неловко отойти от буфета, ничего не купивши, то он требовал сельтерской воды и выпивал один всю бутылку <…> и Аня ненавидела его в это время.
И наконец, в ключевой сцене на благотворительном балу:
Аня заняла <…> место около серебряного самовара с чашками. Тотчас же началась бойкая торговля. За чашку чаю Аня брала не меньше рубля, а громадного офицера заставила выпить три чашки. Подошел Артынов <…> Не отрывая глаз с Ани, он выпил бокал шампанского и заплатил сто рублей, потом выпил чаю и дал еще сто <…> Аня зазывала покупателей и брала с них деньги, уже глубоко убежденная, что ее улыбки и взгляды не доставляют этим людям ничего, кроме большого удовольствия. Она уже поняла, что она создана исключительно для этой шумной <…> жизни с музыкой, танцами, поклонниками <…>
Когда <…> утомленные благотворительницы сдали выручку <…> Артынов повел Аню под руку в залу, где был сервирован ужин для всех участвовавших в благотворительном базаре <…> Его сиятельство провозгласил тост: «В этой роскошной столовой будет уместно выпить за процветание дешевых столовых, служивших предметом сегодняшнего базара».
Социальный успех Анны четко прописывается в терминах пищевого кода: «Золушка», систематически лишавшаяся еды, оборачивается светской красавицей, хозяйкой и потребительницей роскошной гастрономии в обществе сильных мира сего.
8. Одним из ведущих мотив еды выступает и в рассказе «Крыжовник» (1898), где отказ в пище «приводит к физической смерти жены»[45]:
Всё с той же целью, чтобы купить себе усадьбу с крыжовником, он женился на старой, некрасивой вдове, без всякого чувства, а только потому, что у нее водились деньжонки. Он и с ней тоже жил скупо, держал ее впроголодь, а деньги ее положил в банк на свое имя. Раньше она была за почтмейстером и привыкла у него к пирогам и к наливкам, а у второго мужа и хлеба черного не видала вдоволь; стала чахнуть от такой жизни да года через три взяла и отдала богу душу. И конечно <он> ни одной минуты не подумал, что он виноват в ее смерти.
Скупость и нежелание мужа признать свою вину, в свою очередь, гротескно ассоциируются – опять-таки в пищевом коде – с обжорством:
Деньги, как водка, делают человека чудаком. У нас в городе умирал купец. Перед смертью приказал подать себе тарелку меду и съел все свои деньги и выигрышные билеты вместе с медом, чтобы никому не досталось.
Такое настояние на пищевых мотивах может показаться произвольным, но полностью оправдывается заглавным лейтмотивом рассказа, посвященного фиксации героя на определенном виде еды. Кульминационная сцена оригинальным образом совмещает две противоположные точки зрения на эту еду: хозяин крыжовника наслаждается ею, его брат – напротив:
Вечером, когда мы пили чай, кухарка подала к столу полную тарелку крыжовнику. Это был <…> собственный крыжовник, собранный в первый раз <…> Николай Иваныч <…> не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал:
– Как вкусно!
И он с жадностью ел и всё повторял:
– Ах, как вкусно! Ты попробуй!
Было жестко и кисло <…>
Особенно тяжело было ночью. Мне <…> было слышно, как он <…> вставал и подходил к тарелке с крыжовником и брал по ягодке.
9. В «Анне на шее» и «Крыжовнике», как и в «Попрыгунье», мотив еды принадлежит к числу центральных. В других случаях он может проходить где-то на периферии сюжета. Например, «Скрипка Ротшильда» (1893) выдержана не в пищевом коде, а в топике «убытков», и «доведение жены до голодной смерти» упоминается там лишь однажды, хотя повернуто очень интересно:
Лицо у нее было <…> ясное и радостное <…> как будто она <…> была рада, что наконец уходит навеки из этой избы, от гробов, от Якова <…> счастливое, точно она видела смерть, свою избавительницу, и шепталась с ней <…> Яков <…> вспомнил, что за всю жизнь он, кажется, ни разу не приласкал ее <…> не догадался <…> принести со свадьбы чего-нибудь сладенького, а только <…> бранил за убытки <…> Да, он не велел ей пить чай, потому что и без того расходы большие, и она пила только горячую воду.
А иногда мотив еды/голодания в фабуле вообще не представлен, но зато ярко выражен на символическом уровне повествования. Вот как в «Доме с мезонином» (1896) подана развязка сюжета:
Я посидел на террасе, поджидая, что <…> покажется Женя <…В> коридоре было несколько дверей, и за одной из них раздавался голос Лиды.
– Вороне где-то… бог… – говорила она громко и протяжно, вероятно, диктуя. – Бог послал кусочек сыру… <…> Кто там? <…>
– Это я.
– А! Простите, я не могу сейчас выйти к вам, я занимаюсь с Дашей <…>
– Екатерина Павловна в саду?
– Нет, она с сестрой уехала сегодня утром к тете, в Пензенскую губернию.
