Серый, маленький. Смотрел на верёвку, где висела шкура. Не плакал, не кричал. Просто смотрел.
Повисла тишина. За окном шумела венецианская ночь, где-то пели гондольеры, плескалась вода в канале. Мирные звуки мирного города.
— Колумб пытался остановить это, — продолжил Сантильяна. — Кричал на Охеду, требовал отпустить пленных. Охеда велел ему заткнуться, если не хочет присоединиться к еретикам.
— А потом?
— Потом пришли другие.
Сантильяна снова потянулся к вину, но графин был пуст. Антонио молча налил ему из другого — покрепче.
— На закате. Мы их не видели, не слышали — просто вдруг они появились. Восемь... нет, не тех, что в деревне. Других. Огромных, в два человеческих роста, полосатых. — Он сделал большой глоток. — С оружием. Не мечи, не луки — что-то... я не знаю, как описать. Трубки. Они держали их как аркебузы, но у них не было ни фитилей, ни пороха.
— Что произошло?
— Сначала они стреляли чем-то... не смертельным. Люди падали, но не умирали. Просто не могли встать. Мы думали — может, это какое-то колдовство, может, они хотят взять нас живыми. — Сантильяна допил вино. — А потом один из них — вожак, наверное, самый большой — увидел шкуры на верёвке.
Антонио ждал.
— И детёнышей в клетках.
Испанец поставил кубок на стол. Руки его больше не дрожали — они окаменели.
— Он застыл как будто... А потом они все — изменились. Как будто одновременно стали... не знаю как описать. Более зверьми, но всё ещё разумными. И их глаза... — он сглотнул. — Я видел глаза хищника на охоте. Видел глаза убийцы перед дракой. Это было другое. Это была... ярость. Холодная, как лёд. Как будто они только что приняли решение.
— Какое решение?
— Убить всех. И они это сделали. Несколько минут, и восемьсот человек лежали мёртвыми. Оружие этих существ не грохотало, как аркебузы, просто шипело, и люди падали, падали, падали. Кто бежал — падал. Кто стрелял — падал. Кто молился — падал. Потом они перестали стрелять, не знаю уж почему, может их оружие сломалось или истощилось, но они... просто стали рвать людей когтями.
Голос Хуана охрип и он снова приложился к кубку.
— Охеда бросился на вожака со шпагой, — сказал Сантильяна. — Даже ранил его — я видел кровь. А тот просто... Раскусил ему голову. Зубами. Как тыкву.
— Как вы выжили?
— Бежал. Мы все бежали — те, кто мог. Триста, может четыреста человек добрались до кораблей. Четыре корабля из семнадцати. Остальные... — он махнул рукой.
— А Колумб?
— Выжил. — В голосе Сантильяны мелькнуло что-то похожее на удивление. — Он не бежал. Стоял посреди этого ада с пустыми руками. Один из полосатых прошёл мимо него — и не тронул. Как будто знал, что Колумб не такой, как остальные.
Антонио откинулся в кресле, складывая картину. Не нападение, а возмездие. Не война, а казнь. Испанцы убили мирных жителей, содрали с них шкуры, посадили детей в клетки. И за это их уничтожили.
— Отец Буэль тоже выжил, — добавил Сантильяна. — Глава нашей миссии. Ранен, но выжил. Всю дорогу домой кричал про демонов из ада. Может, он был прав. Может, это и правда был ад. — Он посмотрел Антонио в глаза. — Только демонами были мы.
Когда испанец ушёл — с тугим кошельком и предупреждением держать язык за зубами — Антонио ещё долго сидел в пустой комнате, глядя на потухшие свечи.
Не демоны. Разумные существа. С деревнями и городами. Говорящие на латыни. Живущие на своей земле девять тысяч лет.
И испанцы содрали с них шкуры.
Антонио не был сентиментален. Он видел, как работорговцы обращаются с грузом. Видел, что делают солдаты с пленными. Знал, что люди способны на любую жестокость, если им за это не грозит наказание. Но даже для него было что-то... неправильное в этой истории. Не в том, что сделали существа. В том, что сделали люди.
Восемь воинов уничтожили восемьсот человек меньше чем за четверть часа. И при этом — при этом! — сначала пытались обойтись без убийства. Стреляли чем-то нелетальным. Давали шанс.
А потом увидели шкуры на верёвке и детёнышей в клетках.
Антонио потёр виски. Если бы венецианские солдаты нашли генуэзцев, сдирающих кожу с венецианских детей — что бы они сделали? То же самое. Любой бы сделал то же самое.
Вопрос не в том, почему существа убили испанцев. Вопрос в том, что они не убили Колумба.
Колумб стоял посреди бойни с пустыми руками — и его не тронули. Как будто они различали. Как будто знали, кто виноват, а кто нет.
Это было важно. Это было очень важно.
Потому что если они различают — с ними можно договориться.
Антонио достал чистый лист бумаги и начал писать.
Весна 1519 года
Марко вошёл в кабинет отца без стука, что было его привилегией сына и наследника. Антонио поднял голову от бумаг и кивнул на кресло напротив.
— Закрой дверь. И сядь.
Что-то в тоне отца заставило Марко подобраться. Он закрыл дверь плотно, проверив щеколду — и сел, не сводя глаз с Антонио.
— Ты слышал проповеди о демонах за океаном? — спросил отец.
— Слышал. — Марко пожал плечами. — Священники любят пугать. Раньше это были ведьмы, теперь демоны. Что дальше — драконы на Луне?
— А если я скажу тебе, что демоны существуют?
Марко нахмурился. Отец не шутил — это было видно по его лицу. За двадцать два года Марко научился читать это лицо: прищур, означавший сделку; поджатые губы, означавшие потерю; редкую полуулыбку, означавшую большую прибыль. Сейчас там было что-то новое. Что-то похожее на азарт.
— Тогда я спрошу, чего они хотят и сколько это стоит, — осторожно ответил Марко.
Антонио рассмеялся — коротко, сухо, но с искренним одобрением.
— Хороший ответ. Садись поближе. Я расскажу тебе историю — и покажу кое-что.
Он положил на стол толстую папку, перевязанную чёрной лентой. Марко потянулся к ней, но отец остановил его жестом.
— Сначала история.
И он рассказал. Про экспедицию Колумба и то, что тот на самом деле нашёл. Про деревню на острове, про мирных жителей, говоривших на латыни. Про то, что сделал Охеда — и про то, что сделали с Охедой.
— Испания молчит, потому что им стыдно, — говорил Антонио. — Их солдаты
