Германом. Он обнимает меня, ведет дорожку из поцелуев по шее. Я млею. С каждым новым поцелуем моей любви становится больше. Сердце разрастается до огромных размеров и полностью наполняется любовью, трепетом, нежностью, лаской. Я кладу голову на плечо Германа. Питаюсь его теплом, вдыхаю его запах — сильный и мужской. Я хочу пахнуть им.
Официант приносит наш заказ, и мы нехотя отрываемся друг от друга. Герман начинает задавать вопросы про мою жизнь. Спрашивает, как я жила в Питере, чем занималась, чем увлекалась. Подробно интересуется моей учебой и стажировками во Франции. Спрашивает, действительно ли я говорю на трех языках, как сказал папа, когда представлял ему меня.
— Да, я знаю три языка: английский, французский и китайский. Но лучше всего французский, так как много прожила во Франции. На втором месте у меня английский и на третьем китайский, — говорю и отправляю в рот половинку помидора черри из своего салата.
Мне нравится видеть в глазах Германа восхищение. Не страсть, не похоть, не желание, а восхищение. Потому что я личность.
— Почему ты решила выбрать китайский?
— Я думала между арабским и китайским. Сходила на пару уроков туда и туда. В итоге выбрала китайский, потому что у нашей страны все же больше связей с Китаем. Плюс мне понравились иероглифы. Но в итоге я пожалела.
— Почему?
— Потому что оказалось очень сложно. Иероглифы нужно было учить наизусть, а их тысячи. Папа преувеличил, когда сказал, что у меня свободный китайский. У меня средний уровень. Я смогу изъясниться, если поеду в Китай, я пойму, что будут говорить мне, но вести на китайском языке бизнес у меня не получится.
— Сейчас думаешь, что надо было выбирать арабский?
— Нет. Надо было остановиться на двух языках. Английского и французского более чем достаточно.
Герман смеется, и я вместе с ним. Мне приятно, что он интересуется мной, моей жизнью, хочет узнать меня лучше. Я-то о нем все знаю, а он обо мне нет. Герман спрашивает меня про учебу во Франции. О, вот об этом я рассказываю взахлеб! Потому что это было лучшее время и лучший опыт. Жить в студенческом общежитии в кампусе, путешествовать с друзьями на поезде по Европе, всю ночь веселиться на вечеринках, а утром идти сдавать экзамен.
Мой рассказ о Франции затягивается до десерта. Герман внимательно слушает, и в какой-то момент я понимаю, что он вообще не замечает никого вокруг. В ресторане ощутимо прибавилось посетителей, но Герман совершенно не смотрит по сторонам. Все его внимание обращено исключительно на меня. Как будто бариста не разбил со звоном бокал. Как будто женщина с красной помадой не отчитывает официанта за стейк недостаточной прожарки. Как будто пятилетняя девочка не устроила родителям истерику. Как будто солидный мужчина в галстуке не ругается по телефону из-за срыва какого-то контракта. Герман ничего этого не слышит и не видит. Она замечает только меня. Он полностью мною поглощен.
Периодически я тоже отключаюсь от внешнего мира. Гул голосов вокруг затихает, люди меркнут. Остается только Герман. Только он и то восхищение, с которым он на меня смотрит. Сделав последний глоток ягодного чая, я обнимаю Ленца за шею и целую в губы. Он тут же обнимает меня в ответ, крепко прижав к себе. Мы тонем в страстном поцелуе, наполненном желанием. Рука Германа скользит по моей талии, переходит на бедро и ногу. Гладит ее в разрезе платья. Затем Герман оставляет мои губы и целует лицо. Я вижу, как набух его пах. У меня внизу живота тоже закрутился узел желания.
— Куда ты сейчас хочешь? — спрашивает на ухо.
Без колебаний отвечаю:
— Я хочу к тебе домой.
Глава 26. Первый раз
Через полчаса мы входим в квартиру Германа. За два с небольшим месяца здесь совершенно ничего не изменилось. Да и вряд ли должно было. Мы направляемся в кухню-гостиную, и я резко торможу на месте, взглянув на кухонный остров. А в следующую секунду прыскаю от смеха.
— Герман, что они здесь делают?
Он бросает взгляд на пачки с долларами и мою записку «Я была с тобой не из-за денег».
— А, все время забываю убрать обратно в сейф.
— Два месяца забываешь?
— Ага.
Продолжая смеяться, я подхожу к острову, беру одну пачку зеленых банкнот и провожу большим пальцем по срезу. Герман стоит ко мне спиной у кухонной столешницы. Поставил кружку в кофемашину и нажал кнопку. Вернув деньги на место, я беру свою записку. За два месяца на белом листе бумаги появилось несколько небольших пятен от еды. Тот факт что деньги с запиской столько времени валяются на самом видном месте квартиры, говорит о том, что здесь не было других женщин. Я почти на сто процентов уверена, что после меня сюда не ступала нога другой девушки. Особенно Лены.
Разве стал бы мужчина хранить деньги и записку от другой, если бы намеревался привести кого-то в квартиру? Грудь наполняется радостью и восторгом, когда понимаю, что, скорее всего, у Германа не было никого после меня. Он задал мне этот вопрос вчера на корпоративе. Но я встречный не задала, поскольку слишком сильно боялась услышать честный ответ. Я бесшумно подхожу к Герману сзади и крепко обнимаю со спины, уперевшись щекой в его рубашку.
— Твой капучино готов, — ставит кружку на столешницу.
Да какой сейчас может быть капучино? Я разворачиваю Германа к себе, встаю на носочки и целую в губы. Он обвивает меня руками в ответ, прижимает к своему телу. Низом живота я чувствую, как стремительно набухает пах Германа. Я завожусь с такой же скоростью. Нетерпеливо трусь о него. Герман издает мне в рот не то рык, не то стон. А в следующий миг подхватывает меня на руки. Мы разрываем губы. Герман несет меня в свою комнату. По дороге я целую его лицо.
«Он несет меня на руках, он несет меня на руках!», ликую.
Герман аккуратно кладет меня на мягкое покрывало кровати и ложится сверху. Но не спешит сразу целовать, нависает, глядя в глаза. Я беру в ладони его лицо и нежно глажу пальцами.
— Ты такая красивая, — говорит хрипло.
У меня дыхание захватывает от комплимента. Глаза становятся влажными, потому что я чувствую себя самой
