— было?
Вместо ответа Рёдер достал из внутреннего кармана часы, открыл крышку. Внимательно изучил циферблат, медленно закрыл часы и вернул их в карман.
— Крепость взлетит на воздух через двадцать две минуты.
— Сволочи, — бросил сквозь зубы Драган, срываясь с места.
* * *
Уже много после он толком не мог вспомнить, а тем более объяснить, каким образом всё получилось. Эпизоды этих двадцати двух минут рассыпались, как осколки битого стекла, и всплывали иногда перед мысленным взором только отдельными застывшими секундами. Вот Стоянович указывает место, где погиб барон фон Йон, и Драган на бегу начинает раскрывать свою наваху. Вот он несётся по пыльной каменистой дороге к громаде крепости на мысу — невероятно тихой после недавних канонад. Бежит, и чувствует, как каждый камушек злобно впивается в ноги через подошву опанок.
Вот он, с ног до головы перемазанный в успевшей подсохнуть крови барона — благородной крови — влетает в распахнутые ворота Превлаки, и замирает на мгновение в растерянности. Ему кажется, что где-то в глубине уже нарастает рокочущий гул, что сейчас вокруг встанет огненная стена, и история Владичей закончится навсегда. Драган падает на колени, снова раскрывает верный нож — но на изрезанных и исколотых за эти два дня ладонях и пальцах уже нет живого места.
Тогда парень пропарывает кожу с тыльной стороны, от плеча и до запястья, слева и справа. Неглубоко, но этого достаточно: разрезанные рукава рубашки заливает его собственная кровь, а с ней приходит и знакомое ощущение силы, до поры рассеянной вокруг, но вдруг начавшей собираться в единой точке. Осознание, что фон Йон не солгал, отзывается где-то в душе бешеной радостью, и сконцентрированный сгусток энергии мощным импульсом раскатывается по крепости. Солнце палит нещадно, над камнями всё ещё витает кисловатый запах пороха от орудийных стволов, и подземный рокот, кажется, теперь стал настоящим, таким явственным…
* * *
Драган открыл глаза, но вокруг царила непроглядная мгла. Хотел было заговорить — но пересохшие губы едва шевельнулись. Попытался двигаться, но не ощутил ни рук, ни ног. Холодный липкий страх парализовал парня, будто невидимая рука схватила его между лопаток за позвоночник, и скрутила всё тело в тугой узел.
Но если он ощущает лопатки и позвоночник… Владич снова попробовал пошевелиться, и знакомый недовольный голос произнёс:
— Это становится плохой традицией.
Мокрая губка коснулась рта, и Драган жадно приник к ней. Стало легче, хотя хрипло произнесённые в темноте слова будто не принадлежали ему:
— Долго я так?
Зачеркало кресало, затеплился огонёк светильника.
— Сможешь глотать? — вместо ответа поинтересовалась Эва, одной рукой осторожно приподнимая его голову, а другой поднося к губам чашку с водой. — Доктор сказал, тебе нужно много пить, а как пить, если ты лежишь трупом. И губкой много не напоишь.
Он сделал несколько глотков, с шумом выдохнул. Горло теперь уже саднило меньше, и голос был не таким охрипшим:
— Доктор? Австрийский майор?
— Да.
— Где мы?
— В Превлаке.
— Сколько?
— Четыре дня, — помедлив, призналась госпожа Милошевич. — Мы боялись, что ты не выберешься.
— Значит, крепость цела?
— Цела? Да ты испортил все часовые механизмы! Не только заложенные заряды — встали даже часы у доктора.
— Он же был… Километрах в трёх? — растерянно уточнил Драган.
— Примерно так. Поэтому мы и опасались худшего.
— А что барон?
— Кто?
— Австрийский командующий.
— Жив. Правда, он тоже до сих пор не пришёл в себя. Но доктор доволен. Он сделал операцию, и нагноения вроде бы нет. Так что, скорее всего, барон поправится. Хотя это не точно.
— Сколько мы в итоге потеряли?
— Сто восемнадцать человек, — прикусив губу, сообщила Эва. — Ещё двадцать три остались калеками — руки, ноги, глаза… Но мы победили.
— Мы ещё не победили, — Владич теперь более настойчиво попытался сесть.
— Не вздумай! Доктор сказал, тебе нужно лежать минимум неделю!
— У нас нет этой недели.
— А без тебя у нас нет дара — и, стало быть, никаких шансов. Мы победили, слышишь? Все австрийцы в Боке Которской или мертвы, или в плену. Ни один не ушёл в Дубровник.
— Они ведь уже присылали проверяющих, узнать, что с телеграфом?
На губах девушки заиграла хитрая улыбка:
— Не присылали.
— Как это? Но майор Мозер говорил…
— Мы починили линию и… хм… убедили телеграфиста передать то, что нам было нужно.
— Каким образом?
— Лазарь предложил ему выбор: пятьдесят флоринов и свобода после окончания войны — или пуля в лоб здесь и сейчас. Телеграфист сделал разумный выбор.
— Он мог передать какой-нибудь условный знак. Что-то такое в коде, что насторожит Дубровник и заставит действовать.
— Мог. Но Лазарь предупредил его, что в случае подобных… ммм… «ошибок», это будет уже не пуля в лоб, а старый добрый османский кол. Ты видел когда-нибудь, как сажают человека на кол?
— Нет, — растерянно заморгал Драган.
— Я тоже. И телеграфист не видел. Но Лазарь заверил его, что в детстве наблюдал подобную казнь, и прекрасно помнит, что и в какой последовательности делал палач. Казнённый умирал несколько часов.
— Хорошо, — парень ненадолго прикрыл глаза. — Стало быть, у нас есть отсрочка.
— Не вечная, конечно, — уточнила Эва.
— Позови, пожалуйста, Лазаря и Милана. Который сейчас час?
— Примерно восемь вечера. Среда, десятое мая.
— Тогда только Лазаря и Милана. А завтра утром — командиров всех отрядов. У нас полно работы, мы столько времени потеряли зазря. Погоди, Эва! Скажи ещё — что в Боке?
— А что в Боке? — уклончиво переспросила девушка.
— Уроши, Праляки, Недичи, Цакташи, Павеличи, — отчеканил Драган, в неверном свете масляного светильника пытаясь понять выражение её лица.
— Да-да, те, кто встал на сторону австрийцев… — она помолчала, потом вздохнула. — Ну а ты сам-то как думаешь?
— Эва…
— В Боке война. Всех против всех.
Глава 16. Белые цветы качима
— Г-господарь! Живой! — Милан чуть не плакал от счастья. Драган улыбнулся.
— Живой, не бойся. Поживу ещё.
— Владичей так просто не согнёшь, — довольно оскалился капитан Стоянович.
— Каждому своё отмеряно, — заметил парень. — Видно, пока не время мне.
За его спиной Эва едва заметно вздрогнула при этих словах, и с неодобрением посмотрела на молодого господаря.
— Лазарь, бери своего «Дельфина» и на всех парусах иди в Венецию. Увидишь Вука Балача, расскажешь ему, как у нас тут сладилось, и попросишь действовать. Он знает, что нужно делать.
— Старый Балач, конечно, человек уважаемый, — осторожно заметил Стоянович. — Но, боюсь, один он нам мало чем сможет помочь.
— Думаю, ты ещё удивишься, сколько пользы может принести репутация одного-единственного человека, — усмехнулся Драган. — Останешься при нём, пока он сам не направит тебя назад.
— Надолго,
