по его лбу: он закрывает глаза — всего на секунду — и я вижу, как его ресницы дрожат.
— Фил...
Подушечка моего большого пальца касается синяка у правого глаза. Он не морщится, но его рука накрывает мою — крепко, тепло, бережно.
— Хватит.
Но это не «хватит, остановись». Это «хватит, не плач». Не знаю как, но я понимаю его, даже когда он не находит слов. Я киваю, просто слезы не слушаются. Они горячие, солёные, бесконечные. Фил стирает их большим пальцем.
— Это просто царапины.
Рыдания вырываются с такой силой, что я не успеваю их сдержать. Дверь распахивается. Холодный питерский воздух бьёт в лицо.
Всё.
Руки прижимаются к лицу, но слёзы текут сквозь пальцы.
Горят желтым фонари вдоль Невского проспекта. Неспешно под неожиданным легким снегопадом катятся сверкающие автомобили. Люди проходят мимо: кто-то оглядывается, кто-то спешит дальше.
А я плачу и не могу остановиться. Потому что это не просто царапины. И в тот раз это были не просто синяки.
Его руки. Сильные. Тёплые. По-взрослому надежные. Обхватывают меня, прижимают к груди так крепко, что чувствую каждый удар его сердца.
— Тш, — голос прямо у уха, губы касаются виска. — Хватит. Ну, ты чего? Адреналин отпустил?
— Я не бросала тебя... — слова вырываются между прерывистыми вдохами, — Я искала тебя, Фил! Я... Ты... Ты пропал!
Одной рукой он прижимает мою голову к себе, другой ритмично гладит по спине.
— Дыши.
— Где ты был? — Всхлипываю, цепляясь пальцами за его футболку на спине.
— Там и был. В трансформаторной будке. В которую мяч бросали.
Я резко отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо.
— Нет. Не может быть... — слезы снова накатывают, делая образ расплывчатым. — Я была там! Дверь была заклинившая... Я пробовала открыть, звала тебя! Помнишь?
Он качает головой, его глаза темнее обычного.
— Не слышал. Или не помню. — Фил вздыхает, его большие ладони охватывают мое лицо, большие пальцы стирают слезы. — Черт с ним, Ава. Все хорошо.
Его запах обволакивает. Смесь арктического парфюма и чего-то неуловимо родного. Тепло тела остро чувствуется сквозь тонкую ткань футболки. Слышу даже стук сердца, прижатая к его груди.
Филипп Воронов кружит голову сильнее, чем самая опасная в мире карусель.
Поднимаюсь на носки. Не давая себе шанса на раздумья, обхватываю его лицо руками, прижимаюсь мокрыми дрожащими губами к его. Мир снова взрывается, но во взрыве больше нет ненависти. Только бесконечное окрыляющее чувство. Словно вот-вот взлечу.
Его губы теплее, чем я помнила. Чуть шершавые, твердые, такие… Фил замирает. Даже его дыхание больше не чувствую. Руки, в кольце которых стою, каменеют.
Божечки. Не знаю, что делать дальше.
— Уверена? — Шепчет прямо так. Губы в губы. Киваю, не открывая глаз.
— Тогда расслабься.
Это самый медленный и нежный поцелуй, который я могла представить! Неужели он способен на такое? Легкие, плавные движения. Он приоткрывает рот — совсем чуть-чуть, и я снова чувствую его дыхание.
Жаркое лето. Шоколадное мороженое и кола. На вкус он — что-то из детства.
Кончик языка осторожно касается моей нижней губы. Это странно. Это ново. Это... Я и не замечаю, как глаза закрываются, а я растворяюсь в таком новом поцелуе.
Слышу чей-то возмущённый голос, но мне плевать. Впервые в жизни мне так искренне безразлично, что подумают посторонние.
Кажется, мы больше не дети. Кажется, этот поцелуй ждал нас десять лет.
* * *
В салоне пахнет чесночным соусом и мясом. Фил доел свою шаурму первым — он всегда ел быстро, будто боялся, что у него отнимут. Теперь сидит, откинувшись на сиденье, и крутит в пальцах крышку от стеклянной бутылки колы. Я разулась и забралась на кресло с ногами.
Его худи снова на нём. Моё платье выглядывает из-под пуховика.
Так много я не болтала уже сто лет. Мы говорим о будущем. Я рассказываю о конкурсе. О Москве, которая маячит на горизонте в случае победы. Ведь тогда можно поступить куда-нибудь на эстрадно-джазовое.
Фил слушает, кивает, иногда бросает короткие реплики. В основном просто слушает и что-то спрашивает. После моей вдохновленной речи о Москве задумчиво смотрит вперед: на противоположный берег Невы. На ночной город. Туда, где огни Дворцовой смешиваются со звездами.
Он все-таки изменился.
Не мальчик из девства.
Не придурок из средней школы.
Кажется, он и сам до конца не знаком с собой.
Он умеет смущаться, теряться.
Когда мы только остановились, и я пошутила про их дружбу с Димой, Фил нахмурился. Я сказала что-то про их невероятную разницу в пристрастиях. О любви Димы к высокой кухне.
— Откуда ты знаешь?
После объяснения про ресторан и Сашу, Фил выглядел мило растерянным. Смотрел на шаверму. На колу. И на меня.
— Черт, я как-то не подумал… Ты, наверное, в рестик хотела?
Это странно, но нет. Я была почти во всех «рестиках» города, но никогда не сидела с парнем в машине поздно вечером, не ела «питерскую шаверму», не целовалась на улице, не плакала в чужую футболку… Это все безумно похоже на настоящее свидание.
Идеальное настоящее свидание.
Когда мы возвращаемся в поселок, прошу высадить меня у КПП.
Все же я и сама не уверена в происходящем. Не хочу пока ничего объяснять маме и папе.
— Темно уже.
— Мы же почти дома. Я пройду несколько метров.
Останавливаемся. В тишине салона слышно, как он глубоко вдыхает.
— Но мы же расскажем позже? — Спрашивает, не глядя на меня.
— Фил... Я спрошу один раз. Это правда по-настоящему? Все, что ты говорил?
Он наконец встречает мой взгляд. Его ладонь касается моей щеки, большой палец проводит по нижней губе — опухшей, чувствительной.
— У тебя губы распухли от поцелуев, — говорит тихо. — Ты сидишь рядом со мной и больше не прячешься. Конечно, по-настоящему.
— Тогда верни тетрадь.
Он никак не меняется в лице.
— Уже поздно, Ава.
Признание дается нелегко.
— Это не дневник. — Губы дрожат, прежде чем выдавливаю из себя. — Я пишу стихи.
Это хуже, чем признание в любви. Хуже, чем стоять голой перед кем-то. Потому что эти стихи — это я. Настоящая. Без защиты.
— Пару лет уже. Большинство от взрыва эмоций. Часто о тебе.
Не смотрю на него. Ногти впиваются в ладони, но эта боль — ничто по сравнению с тем, как обжигает горло признание.
— Мне очень нужно, Фил! Я знаю, что это выглядит странно, но я не могу писать где-то еще… Точнее могу, но выходит не так. Мне просто нужна моя тетрадка. Я бы писала уже ночью, но… Давай завтра?
Пауза. Тишина в салоне становится оглушительной.
— Завтра тренировка с
