нет. Я же не идиот. Поправка: я не бессердечный идиот. И не эгоист. Впервые в жизни я точно уверен в том, что я — не плохой человек.
За десять минут до игры с «Орлами»
Затягиваю шнурки, думая о том, как предупредить парней: игра будет жесткой. Лукин не умеет по-другому. Школьные соревы могут перерасти в войну. Или лучше не пугать их?
Дверь распахивается в тот момент, когда встаю и хочу как-то настроить их.
Директриса стоит на пороге. В раздевалке моментально стихает.
— Все, кроме выпускников, выйдите, — говорит директриса тихо, но так, что никто не смеет ослушаться.
Через секунду в помещении остаемся только мы трое: я, Димас, Макс.
Дверь закрывается.
Ольга Михайловна медленно, будто каждое движение дается с трудом, подходит к скамейке и садится. Её руки сцеплены на коленях так крепко, что пальцы побелели.
— Я знаю, что не имею права требовать. Но мне нужен этот Кубок. Не гимназии.
Мы молчим.
— Спонсоры дадут деньги, если мы выиграем.
Она поднимает глаза. В них океан каких-то непонятных мне эмоций.
— Они пойдут на лечение детей. То, что писал Глеб Соколов... — она сжимает губы, — правда. Я действительно использую «Альму» в своих целях.
Макс резко отворачивается к шкафчикам. Теперь понятно, почему он всегда так странно замолкал, когда речь заходила о директрисе. Ему вообще сложно поддерживать темы о тяжелобольных людях.
— Есть фонд... — продолжает она, и слова падают, как камни. — Для помощи тяжелобольным детям. Для тех, кому нужны пересадки органов... Операции... Длительные курсы терапий.
Я чувствую, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.
— Почему вы нам это говорите? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь.
Ольга Михайловна встает. В её движениях нет привычной уверенности. Только усталость.
— Потому что вы — те, кто может это сделать. — Она смотрит прямо в меня. — И потому что там... мой ребенок. Там много детей. И всем нужны деньги.
За дверью уже слышны крики болельщиков, но здесь, в раздевалке, время будто остановилось. Директриса уходит. А я так и не решился сказать ей, что у нас проблемы с победой.
Макс только смотрит в пол. Знаю, как ему тяжело, когда речь заходит про неизлечимые болезни. Димас первым нарушает молчание.
— Ну что, капитан? Сыграем?
Максим ничего не говорит. Просто смотрит так, что у меня внутри все переворачивается.
— Сыграем.
Не просто за Кубок. За что-то гораздо более важное.
Эпилог
Я был как загнанный зверь, ты — богиня охоты Так прошу, не убей, дай любви и заботы Пусть эти качели слетают с петель Я уже выбрал слова и скажу их теперь
Я подарю тебе верность, стекая по коже Мы уже тысячу лет разобраться не можем Но даже твой силуэт пробирает до дрожи Я подарю тебе верность, и знаю, ты тоже
28 июня. 3:47 утра
— Хоть намекни! — Прошу в пятый раз, упираясь ладонями в кожаное сиденье его любимой «ласточки».
Пальцы так и хотя содрать повязку, которую Фил завязал мне на глаза. Его смех еще звенит в ушах, теплый и чуть хрипловатый, как всегда, когда он затевает что-то совершенно безумное.
— Терпение, Аврора, — он намеренно водит машину как участник гонок, делая резкие повороты, от которых я вцепляюсь в сиденье.
Я чувствую, как он улыбается, хоть и не вижу. Когда машина наконец останавливается, Фил помогает выйти.
Его руки ведут меня вперед. Теплый ветер треплет подол платья, а где-то рядом плещется вода.
В этот момент он снимает повязку. И я моргаю, ослепленная ярким светом.
Порт. Рассвет. И корабли. Мы на пустом пирсе.
Десятки высоченных мачт, обернутых в алые паруса. Их готовят к знаменитому питерскому празднику. Вода розовеет в первых лучах, пахнет смолой, деревом и чем-то бесконечно летним. Дух захватывает.
— Ну что, — прижимается к моей спине, его подбородок касается моего плеча. — Как тебе мой выпускной подарок?
— Волшебно, Фил, — не представлю, как он вообще разузнал, где и когда готовят эти корабли.
— Только это еще не все, — Фил берет мою руку и кладет что-то мне в ладонь. Сердце останавливается.
Простое. Тонкое золотое колечко с крошечным сапфиром.
— Я не прошу ответа сейчас, — говорит, а голос его дрожит. — Ты скажешь «да», когда будешь готова. Когда поймешь, что достаточно повзрослела. Когда... Ну, когда захочешь.
Он замолкает. Держит так крепко, что не могу развернуться и поцеловать его прямо сейчас. А это то, чего я хочу больше всего на свете.
— Это кольцо значит... Мое сердце — твое. Даже если понадобятся годы. Даже если мир перевернется. Даже если я буду лажать, как последний идиот. Оно всегда будет ждать тебя.
И когда первое солнце наконец поднимается над водой, я понимаю — это только начало. Начало нашего будущего. И ему не нужно ждать года.
Мое сердце всегда принадлежало ему.
Год спустя. Москва. Полночь
Дверь захлопывается с грохотом. Ключи падают на пол. Плевать. Я прижимаю Аву к стене, и она смеется прямо мне в губы. Ее пальцы впиваются в мои волосы, дергая так, что становится больно. Чертовски офигенно!
— Фил…
— Молчи. — В ответ сильно прикусываю ее нижнюю губу. — Ты сама виновата.
Я целую любимую девчонку так, будто это последний поцелуй в моей жизни. Будто если я отпущу, она исчезнет.
Целый год ждал этого, ждал, когда она скажет «да», и сегодня мы официально сообщили друзьям о помолвке. Хотя, если честно, я сдался ещё в ночь выпускного, когда она сама поцеловала меня. Потому что с ней у меня нет шансов.
Кровь кипит.
Мозги плавятся.
Я — порох, а она — спичка.
Ее губы сладкие от коктейля, который она пила сегодня. Что-то с мятой и льдом. И ее вкусом. Мой любимый десерт.
— Я предупреждал. — Мои пальцы впиваются в ее бедра, оставляя следы. — Я вел себя хорошо. Но ты...
— Не… — пытается говорить, но мой язык уже у неё во рту.
Она специально это сделала. Специально смеялась с барменом. Специально прикусывала губу, когда ущербный бедолага предложил ей танец. О, она любит это! Доводить до белого каления!
Впиваюсь зубами в ее шею, чувствуя, как вскипает кровь. Ревность. Ярость. Жажда. Платье падает на пол. Она смеется.
— Больше никаких клубов, Ава. — Языком черчу дорожку вдоль места укуса, чувствуя, как бьется ее сердце.
— Это просто бармен! — Она задыхается, но не сдается. — И твои друзья…
Я заставляю ее замолчать новым поцелуем. Грубым. Яростным. Безрассудным.
Ее руки впиваются в мои волосы, ногти царапают кожу, дыхание перемешивается с моим.
Я срываю с нее последние преграды в виде
