выше мамы еще классе в восьмом. В девятом мог спокойно поднять ее на руки. В десятом вообще потерял ощущение того, что рядом со мной мама. Иногда люди думают, что мама — старшая сестра.
Я всегда знал, что, если кто-то что-то скажет плохое про нее, я убью его. Думаю, у меня это от отца. Думаю, во мне вообще все от отца.
Это странно. Временами будто смотрю в зеркало и вижу себя в будущем. Те же темно-карие глаза, тот же цвет волос, почти тот же высокий рост, хотя знаю, что буду выше. Те же черты лица. Тот же шумный, буйный характер. Но у отца все зашибись, он ничего не боится в отличие от меня.
У меня паничка от темноты из-за одной белобрысой трусихи. И в этом лагере… Я рад, что в комнатах мы спим не по одному. Иначе, клянусь, я бы не уснул.
Утро субботы живу в полной уверенности, что предки не приедут. Но в субботу меня, как и всех, навещает отец. С мои оранжевым мячом, на котором красуется автографом Андрея Кириленко.
Я стою как истукан, не веря своим глазам, когда папа проходит КПП и, широко улыбаясь, крепко обнимает.
* * *
Июньская жара накрывает лес тягучим маревом. В лагере, расположенном в сосновом бору, много тени — это спасает от духоты. В городе сегодня наверняка пекло.
— Полегче, капитан, — негромкий голос папы абсолютно лишен злости. — Ты похож на голодающего.
Мы сидим на скамейке далеко от основного корпуса. Я вгрызаюсь в шавуху, привезенную отцом.
— Так и есть вообще-то, — сказать внятно не удается, но папа понимает.
— Я видел меню, Фил. У вас пятиразовое сбалансированное питание.
Папа протягивает пачку салфеток и холодную банку газировки. Черт, рай посреди ада. Я дожевываю, вытираюсь и наконец-то могу сказать членораздельно:
— Дело в не в том, что оно пятиразовое, а в том, что оно жесть какое правильное.
Папа в обычных льняных шортах и легкой бежевой рубашке. Он лениво крутит в руках мой мяч, искоса на меня поглядывая. Будто ждет чего-то.
— Да уж, трагедия, — кривая улыбка Кирилла Воронова отражается на моем лице.
Раньше я не особо парился над благодарностями и всем вот этим, считая, что предки по факту обязаны мне, как своему ребенку, но сейчас… Ну, он мог бы не привозить шаверму, так ведь? Но привез.
— Спасибо, — звучит криво, но папа улыбается шире, глядя на меня.
— Как дела? — Мяч летит мне в руки. Легло ловлю. Пальцы касаются рельефного материала, и табун мурашек по спине ползет от соприкосновения кожи и резины.
— Хреново, — усмехаясь, откидываюсь на лавку и лениво перебрасываю мяч из руки в руку. — Я не играю, ем каши и пресные салаты, пропускаю все летние тусы.
— Филипп. Как дела у тебя здесь?
— А что здесь? Здесь… временная клетка. Мне на них плевать. Ты думал, я за неделю найду себе друзей на всю жизнь?
Мы оба молчим пару минут, слушая шум деревьев и крики вожатых где-то вдали.
— Не хочешь спросить, как мама и почему ее нет?
Мяч падает на землю, я быстро ловлю его и кладу рядом с собой. По другую строну отца.
— Да. Да хочу, просто… прости. — Не пойму, за что именно извиняюсь, но выходит само. И уже не так неловко. Звучит очень правильно.
Папа молчаливо вскидывает бровь (и как он это делает одной бровью?) и ждет.
А, ну да. Я ведь так и не спросил.
— Как мама? — Делаю вид, что недоволен тем, что пришлось озвучить, но улыбаюсь.
— Мама часто сидит с Авророй.
Блин, он меня сделал. Подвел-таки к этой теме.
— Оу. А… ну…
— Потрясающая формулировка. Почему мама так делает? Или что с Авой?
С одной стороны меня немного раздражает тот факт, что он меня подталкивает, как умственно отсталого. С другой — я благодарен ему за это. За то, что он формулирует и озвучивает мои мысли.
— И то, и то.
Я хочу и не хочу знать это одновременно. Странное ощущение. Вообще странное ощущение сковывает внутренности, когда звучит ее имя.
— Аврора сломала руку. Закрытый перелом предплечья. Они с твоей мамой и Василисой Николаевной улетели на две недели в их шато. — Папа замолкает на несколько секунд, а потом продолжает гораздо тише. Строже. — Аврора считает себя уродиной. Не знаешь, почему?
Мы молчим. На этот раз долго. Отец больше не дает подсказок.
— Я не… — прочищаю горло от хрипоты. — Это не специально. Ну, понимаешь… Я просто… Она носила очки и пластинки на зубах, и я разок сказал… Слушай, это была сдвоенная физра в восьмом классе. Оба класса подхватили. Что мне нужно было делать? Если она не может за себя постоять, вечно заикается и боится каждого шороха — это не моя вина. Понимаешь?
Я обещал ей, что она узнает, какого это — бояться панически сильно.
— Не понимаю. Я не понимаю таких, как ты, Филипп.
— Как я?
— Когда я узнал, что ты травил Аврору, я вспомнил себя.
— Во-первых, я не травил, во-вторых... Еще бы ты не вспомнил себя. Я просто… Зло посмеялся.
— Нет, Филипп. Я вспомнил себя не из-за тебя, а из-за нее.
Солнце пробивается сквозь ветви, рисует на земле клетчатый узор — как баскетбольная площадка. Папа смотрит вперед, куда-то за деревья. Он выглядит расслабленным, но немного потерянным.
— В начальной школе я был рыжим увальнем. Толстой задницей. Козлом отпущения.
Вот это жесть. Стойте, нет, не так. ВОТ ЭТО ЖЕСТЬ.
— У папаши с военной выправкой и у мамаши с царским носом — такой гадкий утенок. И так как я был мальчишкой, а дети были гораздо более жестоки, меня избивали не только словесно. Мне было одиннадцать, когда Вик заступился. До одиннадцати лет друзей у меня не было. Я знаю, что это такое — когда кто-то плюет тебе в волосы жеваную бумагу или ворует одежду на физре. Я изменился как раз в возрасте Авроры. Лет в шестнадцать. Таким, каким ты меня знаешь, я был не с рождения.
Мой отец.
Кирилл Воронов.
Человек, которого уважает все бизнес-сообщество Петербурга. Владелец сети знаменитых видовых ресторанов. Бывший владелец легендарного «Койота». Человек, который знает всю грязь о личной жизни политических игроков, был… слабым?
— Ты... не дрался?
Я не его копия? Я всегда… Я восхищался и был уверен, что я как он.
— Убегал. Прятался. В первом классе лил слезы в туалете. Если бы мой отец узнал, что его сын слабак… — Папа резко замолкает. Обрывает себя на полуслове.
Он выдыхает.
