гостиную к херам собачьим. Запустить мячом в окно уж точно.
— Скажи ему, мам! Это последние летние каникулы в моей жизни!
— Я не таким молодым человеком тебя растила.
— Знаете, что?! Зашибись! — Подхватываю рюкзак, валяющийся у дивана, и закидываю на плечо. — С удовольствием три месяца не буду смотреть на ваши лицемерные рожи!
Дверь хлопает за спиной с таким грохотом, что, кажется, треснула штукатурка. Я мчусь вперёд, ослеплённый яростью, и врезаюсь во что-то мягкое, по-девчачьи пахнущее сладкой ватой.
Ты.
Маленькая доносчица.
Она шарахается, будто я — чумной. Глаза за очками — круглые, испуганные.
А меня клинит от одного ее вида.
— О, кака-а-ая встреча! — голос хриплый, будто я бежал километры, хотя ушел на пару метров от дома. — Мисс «я расскажу всё мамочке и папочке».
Она делает небольшой шаг назад. Я — размашистый шаг вперёд.
— Дай пройти… — дрожащий шёпот едва слышен.
Мне хочется задушить ее, и сила желания ослепляет. Я зол на отца, мать, тупоголового Глеба, подначивающего пошутить над ней последний раз в году. На нее, осмелившуюся открыть рот на Соколова, что и усугубило ситуацию. Она сама спровоцировала это говно.
— Почему надо было отвечать ему?! Почему надо было реветь, а?! — рычу я. Голос вибрирует, как перегретый мотор. — Что, мать твою, ужасного было в замазке на пиджаке?! Что страшного было в пустых словах?!
— Мне нужно дом…
— Из-за твоего стукачества меня закроют в военке! — Баста. Я срываюсь на крик. — Без телефона, тусовок и баскета! Я буду ходить по струнке! Из-за тебя!
— Я не говорила… так получилось…
Врунья.
Хватаю её за локоть — тонкий, хрупкий. Другой рукой она прижимает к груди какие-то тетрадки.
— Знаешь, что? Ты заварила — ты и расхлебывай! Пойдём!
Ее кожа под моими пальцами покрыта мурашками, холодная, такая нежная, что точно синяк останется. Плевать.
— Куда?
— Будешь всем рассказывать, как я «искренне извинялся»!
— Не буду, — она вся сжимается, смотрит вниз, но голос неожиданно крепнет. — Я не буду врать.
— Чего?!
— Может, тебе действительно стоит побывать в этом лагере. Подумаешь, почему все твои шутки — за чужой счёт. За счет того, кто слабее.
«За счет того, кто слабее».
Красная пелена ярости от ее намека ослепляет. Я резко дёргаю её к дому, она спотыкается, но упирается.
— Пусти!
Я могу дёрнуть сильнее. Могу заставить её замолчать. Могу…
— Отпусти, Филипп!
— Да пожалуйста! — Резко отпускаю. Неосознанно толкаю.
Она падает. Назад, на асфальт. Кричит.
Кроваво-красное марево на глазах тает. Я вижу… все. Я вижу ее. Себя.
Нас. Повзрослевших.
Папка с бумагами разлетается, листы застилают асфальт, как белые перья. Я стою над девчонкой, дышу тяжело, сжимаю кулаки.
Она плачет. Прижимает локоть к телу и плачет. Очки сползают на кончик носа, она судорожно их поправляет и снова хватается за поврежденную руку. Черт. Локоть — хрупкая штуковина.
— Ава… — Не знаю, что сказать. Что делать? — Давай я пом…
— Уйди! — Отползает от меня по асфальту. — Оставь меня в покое!
Нужно наклониться и помочь. Нужно собрать ее бумажки, позвонить в «Скорую» или родителям, но я стою столбом и смотрю на трясущуюся от боли и слез девчонку, которую когда-то защищал от таких же ублюдков, каким стал сам.
Когда-то это все уже было. Только у нее был я.
— Ава…
— Я ничего тебе не сделала! — Всхлип.
— Чёрт… — выдыхаю, отступаю. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю пряди. Ощущение, что мне дали по башке битой. Судя по шуму, к нам бежит кто-то из соседнего дома.
— Уходи!
И я делаю то, что она просит.
Разворачиваюсь и бегу.
Быстро. Без оглядки.
Глава 7. Адское лето
Филипп
Прошлый год. Июнь
Профильная военная смена кадетского корпуса
Я в аду.
Серые одинаковые казармы — нет, простите, «комнаты в корпусе первого отряда». Шесть чужих рож, шесть пар носков, воняющих потом, шесть презрительных взглядов. Моё имущество — железная койка с тонким матрасом и трещащая по швам тумбочка.
Жизнь по графику без возможности шагнуть влево или вправо.
05:30 — подъём. 06:00 — плац. Мы маршируем туда-сюда, как заводные болванчики. 07:00 — зарядка. 08:00 — завтрак. Пресная овсянка, которую я ненавижу. Или гречка, если повезет. Или молочная лапша, если очень сильно повезет.
И так — каждый. Чёртов. День.
Я ненавижу этот лагерь.
Я получаю телефон два раза в день. Фотки Макса: яхта, девчонки, ночные игры в баскет на площадках в парках. Фотки Юсупова: все то же самое, только добавьте фотки всевозможных видов Питера. Рассветы, закаты, Невский, Финский и все в таком туристическом духе.
Полина спамит в личку. Безостановочный поток голосовых, фоток, видосов. Кажется, она хочет что-то типа «встречаться нормально». Я закатываю глаза от раздражения, валяясь перед отбоем на кровати. Блокирую телефон, не желая больше видеть их довольные рожи.
Да и с Полиной не хочу… ничего.
Встречаться с Вильской точно не собираюсь, потому что, клянусь, она способна вынести мозг даже мертвому. Но сейчас меня меньше всего заботят сообщения от нее. Я впервые в жизни чувствую себя… не в своей тарелке.
Одиноким?
Если мне не с кем поговорить, это одиночество, да? Если кроет чувство, что меня выбросили за борт, тогда как на борту жизнь идет своим ходом, это одиночество?
Я даже не знаю, как зовут соседей по комнате. Просто в первый день не счел нужным запоминать. Я для них — залетный богатенький мальчик, которого папаша запихнул сюда для наказания. Они не трогают меня, я — их. Нам взаимно наплевать.
Я просто ненавижу. Все и всех. Но, оказывается, я был бы не против… Не знаю. Они — не Димас или Макс, но… Я был бы не против просто поговорить с кем-то.
Значит ли это, что я жалею? Да, вероятно. Мне жаль, что я не потрудился запомнить по имени хоть одного из них.
Все, о чем мечтаю прямо сейчас — взять мяч и выйти на плац. Не могу без баскета. Как без воздуха.
* * *
К концу первой недели до меня доходит один факт: я жутко посрался с родителями.
Наговорил им столько дерьма, что уверен: они не приедут в субботу. Я сужу по себе — я бы точно не приехал. А так как мы с батей — чистейшее «копировать-вставить», уверен, он бесится из-за моих слов. Че я там нес?
«Ваши лицемерное рожи… Это полное дерьмо… Ненавижу».
Сожалею о том, что говорил это при маме.
Атанасия Воронова-Нотт миниатюрная женщина с огромными глазами и каштановыми кудрями, завиток которых немного передался мне. Я стал
