он напоминал забродивший берёзовый сок. Я выпил до дна — и почувствовал прилив сил. И это хорошо.
Ведь от пережитого стресса, холода и других приключений я думал, что упаду в обморок. Но тело Грини Безымянного оказалось невероятно тренированным. Я спокойно прошёл ещё триста метров до бани. Ощущал невероятную лёгкость — оков больше не было! С наслаждением сбросил с себя вещи. Получил от надзирателя кусок хозяйственного мыла и вошёл в душевые.
— Гриня! — вскрикнул кто-то из арестантов, словно увидел покойника. В помещении было пять раздетых мужиков.
— Гриня! — воскликнул другой. — Живой Гриня!
Все они произносили букву «Г» твёрдо, как украинцы или белорусы. Это меня почему-то бесило. Если у острожного начальника я решил не прикидываться рецидивистом, то тут допустить этого было нельзя. Мне и без напутствий Кренова было понятно, что заключённые — народ опасный.
— Дайте помыться, братва, — буркнул я. — Не до вас. Полторы тыщи вёрст катился. Как перекати-поле.
— Спинку помыть, Гриня? — тут же предложил один из них. — Щепу дать?
«Что такое щепа?» — мысленно спросил я у настоящего Грини. Оказывается, в этом мире так называли самодельный нож. Или заточку — кому как больше нравится. Словоохотливый заключённый, как и его товарищи, производил впечатление лихого человека. Его лицо, лишённое волос из-за тюремной гигиены, было похоже на слепок из шрамов и угрюмых складок. Нос смотрел влево: неправильно сросся после перелома.
— Не нужна мне щепа, — сказал я, а дальше решил импровизировать. — Если чё — голыми руками порву. Кишки из жопы выну, на руку намотаю.
— Гриня! — обрадованно произнёс арестант. — Наш Гриня! Вещай, Гриня!
— Дайте помыться, мужики, — буркнул им.
И сразу понял, что сказал что-то не то. Все вдруг замерли. В тишине было слышно, как вода стекает на кафельный пол. Я принялся намыливать кожу. В принципе, щёлочь — лучше, чем ничего при дезинфекции. Заодно осмотрел свои раны. Выглядели они неважно, но при должном внимании должны были быстро зажить.
— Гриня, повтори, — сказал тот самый словоохотливый. — Мы что, по-твоему, мужики?
— А что, до этого не были? — удивился я.
— Не, — ответил он. — Мы — тати. А ты над нами король.
— Ну, я то имел в виду, — сказал ему. — Дайте в себя прийти.
— А тебя поили чем? — подозрительно сказал преступник.
— Не, — я покачал головой. — Вопросов до задницы задаёшь, тать.
И, не слушая больше этих заключённых, принялся скрести себя. Вернее, Гриню. В его понимании, должно быть, это было делом неправильным. Вода подо мною некоторое время была чёрной.
— В парилку — по двое! — рявкнул надзиратель.
Я пошёл туда первым. Не знаю, как вы, а я обожаю русскую баню. Парилка в остроге оставляла желать лучшего. Микроскопическая комнатёнка, при этом раскалённые камни — за решёткой. Наверное, чтобы мы друга не поубивали. За мной пошёл тот самый болтливый заключённый. Охранник предупредил, что у нас есть все две минуты на парные процедуры. И как их засечь? Вошли внутрь.
— Ты что, меня не узнал? — прошептал товарищ по несчастью, едва дверь закрылась. — Это ж я, Кривой!
— Узнал, — буркнул я. — Дай отдохнуть, Кривой.
— Король, ты чё? — удивился он. — А как же бунт? Мы ж всё обкумекали.
— Обожди с бунтом, — сказал я. — Надо осмотреться. В себя прийти.
— Осмотреться⁈ Идти надо. Ты смотри, Гриня. Сегодня — король, а завтра — туз. Порвёшь.
С этими словами Кривой вышел из парилки. А я остался. В голове зрел план, и хотелось бы знать заранее, насколько успешный план.
Глава 7
В позе воробушка
Надзиратели подгоняли нас так, словно мы должны были успеть в улетающий космический корабль. Часть заключённых действительно принялась суетиться, а я не захотел спешить. Тем более, настоящий Гриня бы этого не делал никогда. Степенно и неспешно я облачился в новую робу, примерил сапоги. Потом — шапочку.
Итак, мне досталась нелепая рубашка, куртка и штанишки. Всё — впритык, и это несмотря на худобу Грини. Я не видел себя со стороны — и слава богу. Удастся ли мне в этой чужой империи когда-нибудь надеть нормальные вещи? Где мои джинсы? Где удобные кроссовки? Майки, в конце концов?
Первое впечатление: роба была слишком тонкой для погоды, которую я видел в первой половине дня. Даже те вещи, в которых Гриня собирался плавать, и то были плотнее. Второе впечатление: одежда арестанта оказалась крайне неудобной и некомфортной. Руки не поднять, ноги широко не расставить.
Нет ширинки, только пуговицы. А нижнее бельё! По сути, это были короткие штаны (или длинные шорты) — заканчивались у колена. Пока поправишь — с ума сойдёшь. Всё тонкое, грубо сшитое… Надзиратели всё подгоняли заключённых, расслабленных паром и водой.
— Быстро! Стройсь! — дурным голосом заорал тюремщик.
Количество надзирателей было запредельным. Я досчитал до восьми — а остальных не видел, так как они были в другом помещении. И зачем столько полицейских?
— Быстро, я сказал! — надрывался надзиратель.
— Быстро только вертикальные деревни строятся, — буркнул кто-то из арестантов. Я не совсем понял, что он имел в виду.
— Разговорчики! — рявкнул тюремщик. — Воробушком — раз-два!
Никто не шелохнулся. Что ещё за воробушек? Какой-то местный сленг? Или песня? Я как раз рассматривал кожаные сапоги, когда ко мне подошли двое надзирателей. Обувь никуда не годилась. Сидели ботинки слишком плотно. На улице в них будет холодно, а в помещении — жарко. Впрочем, я уже принял решение и не собирался задерживаться в этом злачном месте.
— Гриня! — рявкнул тюремщик. — Воробушком!
— Может ещё синичкой? — спросил я, но люди в форме мой юмор не оценили.
С разных сторон они принялись выкручивать мне руки. Я — яростно сопротивлялся, но силы были неравными. Истощённое тело рецидивиста против двух дюжих, откормленных парней. В итоге они скрутили меня в букву Г: ноги стояли вертикально, а туловище было направлено параллельно земле. Руки с оттопыренными пальцами торчали сзади. Не исключено, что сбоку я напоминал птицу. На запястьях щёлкнули наручники — их затянули очень сильно.
— Гриня! — крикнул кто-то из арестантов. — Молодцом! Наш Гриня!
— Разговорчики! — рявкнул конвоир. — Маску!
На лицо мне действительно надели маску! И в
