Таксист из Forbes 2 - Ник Тарасов

— Ешь варенье, ешь, — скомандовала она, пододвигая розетку. — Худой какой, смотреть страшно. Круги под глазами черные. Максимка — тот покрепче был, в теле, а ты — кожа да кости.

Я поперхнулся горячим чаем. «Кожа да кости» — это про Гену-то? С его дряблым, намечающимся пивным животом и общей рыхлостью фигуры? Но спорить я не стал. Для бабушек любой мужчина младше шестидесяти, у которого щеки не лежат на плечах, автоматически попадает в категорию «недокормленных».

Разговор тек медленно, кругами, как чаинки в стакане.

— И кем же ты у него работал? — спросила она, дуя на блюдце.

— По хозяйственной части, — ответил я уклончиво, намазывая вишневую гущу на хлеб. — Водитель, когда надо. Помощник. Поручения всякие выполнял.

Она кивнула. Это укладывалось в ее картину мира. У «Максимки» всегда крутились какие-то люди — шоферы, охранники, секретари. Одним больше, одним меньше. Для него это была свита, безликая и функциональная.

Пока она рассказывала что-то про протекающую крышу сарая, я включил свой внутренний сканер. Взгляд скользнул по полкам над столом.

Аптечка. Аккуратно, по ранжиру, расставленные коробочки. Я считал их машинально: раз, два… семь упаковок. И названия не простые, вроде копеечного цитрамона или валидола. Серьезная артиллерия на латыни и английском.

Бабушка отвернулась к плите, убавляя газ под супом, и я, воспользовавшись моментом, выудил телефон. Камера щелкнула беззвучно.

На экране застыло фото упаковки: «Микардис», 80 мг. Производитель — Берингер Ингельхайм.

В мозгу Макса Викторова мгновенно всплыла справка, будто я открыл биржевой терминал. Антигипертензивный препарат, сартаны, эффективная штука, первая линия терапии. Оригинал, не дженерик. Нужно загуглить что, по чем и где.

— А народ-то у нас совсем поредел, — вздохнула Зинаида Павловна, присаживаясь напротив. — Петровна померла по осени, царствие небесное. Михалыч, сосед справа, запил по-черному, дом продал каким-то дачникам, да те только летом нос кажут. Зимой вот, считай, в трех домах свет горит. Я да еще двое. Вымираем, Гена. Как мамонты.

В ее голосе не было жалобного нытья. Сухая констатация факта. Так говорят о погоде или о том, что снег выпал глубокий. Жизнь идет, люди уходят, таков порядок вещей.

— А с лекарствами как? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, между делом. — Хватает запасов?

Она махнула рукой, узкой и сухой, как птичья лапка.

— Хватает пока. Максимка, дай бог ему здоровья, присылал через своего человека большую коробку. Еще месяцев на пять хватит, если экономно. А дальше… дальше видно будет. Бог не выдаст, свинья не съест.

Я мысленно выдохнул. Пять месяцев. Время есть. Значит, мой таймер тикает не так быстро, как я боялся.

В этот момент Маркиз, которому, видимо, надоело изображать статуэтку, спрыгнул с лавки. Он мягко подошел ко мне и, недолго думая, потерся боком о мою ногу. Ткнулся мордой в джинсу, заурчал, как маленький трактор, а потом нагло, по-хозяйски, запрыгнул мне на колени. Устроился поудобнее, выпустив когти в ткань штанов, и прикрыл глаза.

Я положил руку на теплую рыжую спину.

Зинаида Павловна застыла с поднесенной ко рту чашкой. Брови ее поползли вверх, собирая морщины на лбу в гармошку.

— Ишь ты… — протянула она с искренним изумлением. — А ведь Маркиз у нас дикий, с характером. Никого к себе не подпускает, бирюк бирюком. Только ко мне шел да к Максимке. Соседка Галя на днях заходила, хотела погладить — так он ее так шуганул, аж за руку цапнул до крови. А к тебе пошел. Чудеса какие-то.

Внутри у меня все сжалось. Опасный момент. Животные не умеют врать, и их поведение — это лакмусовая бумажка. Если она сейчас начнет копать, почему ее зверь-недотрога ластится к левому мужику, моя легенда про «помощника» может затрещать по швам.

— Может, пахнет от меня чем, — быстро сказал я, стараясь не выдать напряжения в голосе. — У меня соседка есть, у нее кот живет. Мы с ним дружим, я его подкармливаю иногда. Запах, наверное, кошачий учуял.

Бабушка медленно кивнула, но взгляд ее изменился. «Интерфейс» тут же среагировал. Серо-голубая стена настороженности никуда не делась, но в ней появилась брешь. Сквозь холодные тона проступил новый цвет — сложный, теплый и тревожный одновременно. Цвет старой бронзы, нагретой солнцем. Она не поверила до конца, но объяснение приняла.

Маркиз на коленях завозился, подставляя голову под ладонь. И я, забывшись, перестал контролировать движения. Рука действовала сама, ведомая мышечной памятью, которая жила глубже сознания. Пальцы скользнули за левое ухо кота, почесали именно ту точку, от которой он всегда балдел, а потом провели длинную, уверенную линию вдоль хребта, до самого основания хвоста.

Кот выгнулся дугой навстречу руке, блаженно зажмурившись.

Я поднял глаза и встретился взглядом с бабушкой.

Она смотрела не на меня. Она смотрела на мою руку. На то, как именно, с каким нажимом и в какой последовательности я глажу ее кота.

В кухне повисла тишина. Звенящая и плотная. Даже ходики на стене, казалось, притормозили свой бег.

Это длилось секунды две. Вечность.

В ее глазах мелькнуло что-то пугающее. Озарение? Догадка? Или просто странное чувство дежавю, которое она не могла объяснить?

Потом она моргнула, отгоняя наваждение, и отвела взгляд. Сделала глоток чая, стукнув чашкой о блюдце чуть громче обычного.

— Бывает, — сказала она тихо, словно убеждая саму себя. — Животные, они чувствуют… добрых людей.

По спине, под свитером, скатилась капля холодного пота. Пронесло. Она зацепилась за жест, но разум отказался строить безумные теории. Слава богу. Потому что объяснять невозможное я был не готов.

Я аккуратно, стараясь не потревожить кота слишком резко, снял его с колен и поставил на лавку. Встал. Ноги слегка затекли.

— Мне пора, Зинаида Павловна. Дорога неблизкая, темнеет рано.

Она встрепенулась, выбралась из-за стола.

— Да-да, конечно. Поезжай, милок. Спасибо тебе. За продукты, за то, что проведал…

Мы вышли на крыльцо. Она куталась в пуховый платок, стоя на ветру — маленькая, сгорбленная фигурка на фоне потемневшего от времени сруба. Рядом с ней я в теле Гены казался великаном, неуклюжим и громоздким.

— Ты приезжай еще, Геннадий, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. Голос ее дрогнул, давая трещину в броне стойкости. — Одной тут… скучновато бывает. Поговорить не с кем. А ты парень хороший, уважительный.

Меня кольнуло чувством вины, острым, как игла. Но сейчас было важно другое. Безопасность.