спасли своего хозяина и в этот раз. Шань Вэйхуа уже бежал с двумя деревянными вёдрами.
– Мэйли, – закричал он. – Не стой, раз господин уже на ногах. Помоги нам.
Человек с чужими руками кивнул. Ноги у него дрожали, но он старался не подавать виду. Местные с ужасом смотрели на него, расступались, явно боясь обращаться прямо. Никто не говорил ни слова. Через несколько часов, когда ломать было уже нечего и пламя сожрало самого себя, руки человека стали нужны для того, чтобы разгрести завалы. Выживших людей человек доставать не рискнул, мало ли что могли сделать с ними его конечности. А ещё через час на белоснежном горизонте наконец-то появились те, кто шёл по следам человека.
Шань Вэйхуа уже вышел на крепостную стену. Мэйли стояла рядом, уставшая, грязная. Солдаты вана Хань Суя тоже были там, готовые к новому бедствию. Никто не вспоминал уже о предателе И Му, бегущем на юг со своим отрядом. Человек с чужими руками подошёл к своим спутникам. На его лапы уже тоже никто не обращал внимания. С севера двигалась Саранча.
– Значит, у него не получилось? – устало спросила Мэйли.
– Они не закрывают собой горизонт, – пожал плечами Шань Вэйхуа. – Значит, получилось.
Человек с чужими руками рассмеялся. Чудовищные лапы вскинулись и обмякли. Они искали своего старого хозяина и не могли его найти.
– Что вы будете делать? – спросила Мэйли.
– Сражаться, – спокойно ответил он и окликнул громко: – Эй вы!
Солдаты вана Хань Суя повернулись к нему. Уставшие, напуганные, растерянные.
– Меня зовут командующий цзу Лей. Среди вас есть те, кто старше меня по званию?
– Командующий люй Сяо мертв… – пролепетал один из солдат. – Его убил И Му, когда прорывался через ворота.
– Всё в порядке, парень, – человек с чужими руками мрачно усмехнулся. – Я уже сражался с Саранчой. Приведите сюда всех командующих лянами. У нас есть ещё целая ночь, чтобы организовать оборону.
Солдат поклонился и бросился прочь. Остальные воины смотрели на человека с чужими руками с ужасом и надеждой. Шань Вэйхуа улыбнулся, глядя на сияющего мужчину в изорванной одежде. Его хозяин, человек с чужими руками, командующий цзу Лей, наконец-то пришёл домой.
Глава четвёртая
Ты думала, я тут впервые?
Болото не кормит, не греет и не прощает. Так недавно сказал даос, и Цзинсун тогда понял, что мужчина хочет перевернуть правду вверх тормашками. Это было в духе даосов. Цзинсун тогда улыбнулся, слушая перепалку даоса и командующего цзу Лея, но сейчас ему было совсем не до смеха. Болото могло прокормить, могло обогреть и прощало охотнику некоторые ошибки. Но он был совсем один уже больше месяца. Единственным союзником Цзинсуна сейчас было болото. Юноша замерзал, но его это совсем не беспокоило. Он привык.
Голова Цзинсуна поднялась над водой. Охотник быстро осмотрелся и снова нырнул. Он знал, где топь безопасна, и знал, где может попасть в трясину. Он не плыл, а скорее цеплялся за берег и осторожно перемещался от одного безопасного места до другого. Саранча любила болото. Здесь было уютно и полно еды, и охотник выслеживал добычу в её же доме. Не самое мудрое решение, но другого у Цзинсуна не было. Юноша снова нырнул, прячась от возможных наблюдателей, проплыл несколько бу, снова вынырнул. Одно из чудовищ, патрулирующих местность вокруг Болотной Крепости, как назвали её товарищи Цзинсуна, внимательно вглядывалось в заросли рогоза. Цзинсуна там не было, но его приближение почуяли местные кряквы и начали беспокоиться. Охотник улыбнулся, бесшумно снимая с пояса нож с широким лезвием. Он не мог себе позволить ни единого всплеска. Кряквы наконец заголосили. Саранча – уродливая тварь, стоящая на четырёх мощных лапах, а передние лапы, усеянные лезвиями и шипами, державшая перед собой, словно богомол, – кажется успокоилась. Её хитиновый панцирь блестел на солнце, жвала нервно стучали друг о друга, но всё же что-то изменилось. Что именно, охотник сказать не мог, но он чувствовал это животом. Добыча успокоилась. Цзинсун поднял нож над головой. Кряквы испугались, и несколько жирных, темно-бурых птиц вылетели из кустов рогоза, вновь приковав к себе внимание Саранчи. Цзинсун метнул нож, чудовище услышало свист рассекаемого воздуха, а потом лезвие вошло ему в череп. Саранча повалилась в высокую болотную траву. Охотник оперся руками о берег и бесшумно выскользнул из воды. Ему недоставало верного лука, но Цзинсун боялся, что тетива из бычьей жилы попросту растянется, если плыть с ней через болото. Увы, никакого особого чехла у юноши не было, он привык носить лук в руке, а тетиву обвязывать вокруг пояса. Так что надёжное и привычное оружие пришлось оставить товарищам, когда их пути разошлись. Цзинсун знал, что сможет раздобыть себе новое в Болотной Крепости. И всё же без своего кормильца юноша чувствовал себя… не так уверенно, как сам бы хотел.
Цзинсун подошёл к телу Саранчи, вытащил нож из черепа, обтёр его о труп чудовища. Охотнику приходилось заставлять себя думать о чём-то приятном, чтобы не содрогаться от вида твари. О ком-то приятном, разумеется. Госпожа Айминь, чья красота затмевала собой небо, томилась сейчас в логове Саранчи. Когда лезвие выскальзывало из головы, а кровь, гной и мозг вытекали на траву, Цзинсун не видел перед собой уродливого трупа. Он видел нежные, но уже постаревшие руки труженицы. Слышал ласковое, но полное боли и печали пение вдовы.
Шелест хитина о бронзу, напротив, был почти не слышен, и всё же юноша на несколько мгновений затих, перед тем как убрать нож за пояс. Он внимательно оглядел тело поверженного врага. Из подбрюшного мешка твари медленно сочилась на мокрую траву мутная, цвета грязи слизь. Цзинсун уже замечал это, когда в первый раз столкнулся с чудовищами, но у него не было времени разглядывать труп. Нужно было бежать. Сейчас же охотник поднял с земли длинную ивовую ветвь и ткнул тварь в подбрюшный мешок. Вместе с грязной влагой на траву повалились маленькие, бледно-оранжевые яйца. Цзинсун тихо выругался себе под нос. Охотнику неведомо было отвращение, он вспарывал, потрошил и резал с раннего детства, но в Саранче было что-то неправильное. Что-то, что даже его заставило поморщиться и набрать воздуха в лёгкие, прежде чем воткнуть прут в надбрюшный мешок и выскрести всё его содержимое на траву. Яйца не шевелились, и ничего внутри их не двигалось. Не было ни хвостов мальков, ни единого намёка на очертания. Это была пустая икра, которую кому-то ещё предстояло оплодотворить. На всякий случай Цзинсун всё равно растоптал яйца босыми ногами.
Юноша огляделся, покачал головой, вернулся к берегу и снова окунулся
