Вейра Кревская — я впервые увидел это имя.
Я судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Убивать мужчин было проще — можно было представить, что сражаешься с равным противником. Но девушка… Юная девушка, которая не имеет против меня ни единого шанса…
Я понимал, что рано или поздно это должно было произойти. Что придется убивать не только сильных противников, но и слабых. Не только мужчин, но и женщин. Но оказался не готов.
— Твою мать, — выругался я сквозь зубы и закрыл глаза.
Я устал. Устал убивать, устал каяться, устал искать оправдания. Каждая смерть оставляла на душе черную метку. Я чувствовал их тяжесть — десятки жизней, оборванных моей рукой. Иногда казалось, что эта тяжесть расплющит меня, вдавит в землю, не даст больше подняться.
Проще было бы стать бездушной машиной — рубить головы направо и налево, не задумываясь. Но что-то внутри меня все еще сопротивлялось окончательному падению в пропасть.
— Участники поединков, занять места! — прогремел голос воеводы.
Я поднялся на возвышение и направился к арене. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Пол под ногами казался вязким, затягивающим, не желающим отпускать. Древние камни хранили память о тысячах смертей — я чувствовал их холодное дыхание сквозь тонкую подошву сандалий.
Черные камни были холодными и скользкими от недавнего дождя. Вода собиралась в мелких углублениях, отражая пламя чадящих факелов. Эти камни помнили тысячи смертей — каждая капля пролитой крови впитывалась в их пористую поверхность, оставляя невидимый след.
Если бы они могли говорить, их рассказ стал бы бесконечной литанией предсмертных криков. Я встал в центре круга, ожидая соперницу. Она пересекла границу арены с противоположной стороны — хрупкая фигурка в мокром рубище.
Вейра Кревская казалась совсем юной — на вид не больше шестнадцати. Невысокая, худенькая, с тонкими запястьями и узкими плечами. Она двигалась неуверенно, словно каждый шаг требовал осознанного усилия. Полные губы мелко дрожали. На тонком запястье одиноко мерцала Феху — единственная руна.
Светлые волосы заплетены в косу, огромные голубые глаза смотрят с обреченной покорностью. В этих глазах не было даже проблеска надежды — только тихое принятие неизбежного. Она знала, что умрет. Знала и шла на смерть с достоинством, которому позавидовали бы многие опытные воины.
Рунный барьер вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира. Неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство. Звуки зала стихли, словно кто-то накрыл нас голубым полупрозрачным колпаком. Теперь существовали только мы двое, и черные камни под ногами, жаждущие новой крови.
— Скольких ты убила? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо — слова с трудом проталкивались через пересохшее горло.
Мне нужно было услышать ответ. Убедить себя, что передо мной не невинная девочка, а такой же убийца, как я сам. Что моя совесть будет чиста. Почти чиста.
— Д-двоих, — запоздало ответила она, шмыгнув носом. Ее голос был тонким, почти детским. — На отборах…
— Парень у тебя был? — зачем-то спросил я.
Вопрос вырвался сам собой, нелепый и неуместный.
Она покраснела и отвела взгляд. Румянец расплылся по бледным щекам, делая ее еще более юной и беззащитной. Покачала головой — едва заметное движение. Парня не было.
Значит, она умрет, так и не познав любви. Не испытав первого поцелуя, первого прикосновения, первой близости. Восемнадцать лет жизни — и все они пройдут впустую, оборвавшись здесь, на мокрых камнях арены.
Я выругал себя последними словами. Зачем начал этот разговор? Зачем делаю больнее и ей, и себе? Внутри поднималась глухая злость — на себя и на проклятые Игры Ариев.
— Поцелуй меня, — тихо попросила она и посмотрела мне в глаза.
Я оторопел и отшатнулся. Не так! Не здесь! Не на арене!
Я отвел взгляд и представил, как мы гуляем по улицам Пскова. Как показываю ей Кремль и рассказываю легенды о княгине Ольге. Как мы сидим в маленькой кофейне у Церкви Единого, пьем горячий шоколад и флиртуем напропалую. Говорим о книгах, фильмах и делимся мечтами. Как бродим, держась за руки по вечернему городу до полуночи, а потом целуемся на мосту через Великую.
Но вместо этого я должен убить девчонку.
Мы не сговариваясь шагнули навстречу друг к другу. Я поднял левую руку и нежно коснулся ее шеи. Провел большим пальцем по щеке и губам. Посмотрел в широко распахнутые голубые глаза, наклонился и поцеловал.
Вейра ответила.
Мы стояли в черном круге арены и целовались. Это была не похоть. И не извращенная страсть. Лишь иррациональное желание подарить ей поцелуй перед смертью. Хотя бы поцелуй. Я не чувствовал возбуждения, только горечь от того, что должен убить эту красивую девчонку.
Это меня и спасло.
Руны на запястье вспыхнули золотом, сигнализируя об опасности, и я сместился в пространстве влево, уходя от удара меча Вейры. Золотой клинок задел мою спину, и кожу обожгла острая боль.
Я развернулся вокруг своей оси и располовинил девчонку одним ударом. А затем рухнул на колени рядом с агонизирующим телом и закричал. Крик рвался из самой глубины души — первобытный, животный вой. Я выл, пока в легких не кончился воздух, пока горло не заболело от напряжения. Выл как раненый зверь, как безумец, как человек, потерявший последние остатки души.
Барьер погас, признав смерть одного из бойцов. Я поднялся на ноги, даже не удосужившись вытереть окровавленный клинок, и вышел из черного круга. Толпа расступилась передо мной. Расталкивать никого не пришлось — кадеты сами шарахались в стороны от четырехрунника с безумным взглядом и окровавленным мечом в руке.
Выйдя из Крепости, я активировал Турисаз. Руна вспыхнула с такой силой, что на мгновение окружающее пространство окрасилось золотом. И мир смазался, превратившись в калейдоскоп сверкающих картин.
Я бежал. Бежал от себя. Перемещение за перемещением — жег рунную энергию, не считая затрат. Каждый прыжок забирал часть жизненной силы и причинял боль, но физическая боль была желанной — она отвлекала от боли душевной.
Я остановился у ручья. Того самого места, где впервые встретил Ладу. Где мы целовались под звездами, мечтая о будущем. Где она отвергла меня, осознав, кем я становлюсь.
Силы покинули меня. Я рухнул на колени у кромки воды, хватая ртом воздух. Легкие горели, словно я дышал раскаленным металлом. Кровь в висках стучала погребальным маршем по убитой девчонке.
Я с остервенением сорвал с себя окровавленную рубашку и швырнул ее в кусты. Ткань зацепилась за ветку и повисла как флаг — белый с красным, цвета невинности
